Искупление сына Одина

Глава 11. Тихий берег чужой веры

Через несколько дней, когда время уже смешалось в один длинный день под серым небом и мокрый ветер стал таким же привычным, как собственное дыхание, над линией воды наконец показалась полоска тёмной земли. Сначала она была просто неровной тенью, но старый Бьёрн, щурясь, как хищная птица, уже уверенно ткнул пальцем вперёд.

— Берег, — хрипло сказал он. — Чужой. Ихний. Смотри вон туда. Видишь башенку?

Тор прищурился, вытирая соль с ресниц тыльной стороной ладони. Над мягким, ползущим вдоль моря берегом действительно торчала тонкая, неуклюжая башенка — слишком узкая для боевой крепости, слишком высокая для простого дома. Она поднималась над прибрежными холмами, как чужой палец, указывающий в небо.

Чем ближе подходили, тем больше деталей проступало из серой дымки. Впереди показалась небольшая бухта, защищённая от прямого ветра каменными плечами скал. У самой кромки воды скучились низкие домики с крышей из тёмной черепицы или соломы, от них тянулись тонкие струйки дыма. Чуть дальше, на небольшом пригорке, стояло то самое каменное строение — массивное, квадратное, с толстыми стенами и той самой башенкой, где, по словам Бьёрна, звенят колокола их чужого бога.

Драккар пошёл вдоль берега, не спеша, прижимаясь к изломам скал, словно волк, крадущийся вдоль изгороди. Парус ослабили, вёсла работали осторожнее, чтобы лишний плеск не разнёсся по воде. Корабль прятался в тени каменных зубцов, и дым из селения пока поднимался спокойно, не подозревая, что под серой кожей моря скрывается угроза. Для людей на берегу утро было обычным: печи топят, скот гонят, молитвы шепчут.

На борту люди оживились. Шёпот пробежал от носа к корме, щиты чуть встрепенулись, как крылья у птицы перед взлётом. В голосах зазвенел тот самый металлический оттенок, который появляется, когда добыча уже почти в руках и остаётся только сделать последний рывок. Кто-то поправлял ремни доспехов, кто-то проверял, не ослабла ли привязь у меча, кто-то машинально шептал имена своих богов, просил удачи и быстрой смерти тем, кто окажется по другую сторону клинка.

Тор стоял у борта, вцепившись пальцами в мокрое дерево, и разглядывал чужую землю. Для Хассвика этот берег был обещанием серебра, ткани, рабов, новых строк в песнях скальда. Для тех, кто жил там — женщин у печей, детей у низких дверей, мужчин, привыкших к звону колоколов, а не к крику боевых рогов, — появление драконьей головы на волне станет бедой, а не славой.

Он чувствовал, как внутри поднимается привычный голод битвы, но рядом с ним теперь шла другая тень — понимание того, что за каждым таким берегом остаются пустые места за столами. И чем ближе драккар подкрадывался к бухте, тем отчётливее Тор осознавал: сегодня он ступит на эту землю не как бог грома, а как один из тех, чьё имя будут шептать здесь не с молитвой, а со страхом и ненавистью.

Корабль загнали в узкую, укромную заводь, где высокая прибрежная трава почти закрывала драккар с берега. Нос вполз в мягкий ил, волна стала тише, только лёгкое покачивание напоминало, что море ещё не отпустило их до конца. Щиты на борту закрыли тёмными плащами, парус спустили, и корабль стал похож на обломок дерева, забытый волной.

На сушу первыми вышли те, кто должен был решать, как именно эта земля встретит северян. Торстейн, Харальд и ещё двое опытных воинов из дружины шагнули по мокрым камням, пробираясь через жёсткую траву. Они отошли чуть в сторону, туда, где берег поднимался бугром, и оттуда было видно и бухту, и вдалеке — тёмную деревушку, и каменное здание с башенкой, похожее на сторожевую птицу.

Тор остался у борта, но достаточно близко, чтобы слышать разговор. Голоса командиров были низкими, сдержанными, без лишних слов. Решили, что высадка будет ночной: под покровом темноты, когда огни в домах почти догорят, а глаза сонных людей хуже видят тень у двери. «Сначала деревня, потом их каменный дом с башней, — сказал Торстейн. — Двери должны открыться под ударом, а не при звоне их колоколов».

Часть людей, самых тихих и быстрых, должна была окружить деревню с тыла, перекрыть пути к отступлению и не дать никому убежать в поля или к дорогам. Другая, более тяжёлая группа, во главе с Торстейном, должна была ворваться в каменный храм или монастырь, как его называл Бьёрн. Старый моряк хрипло напомнил, что именно там эти южане любят прятать серебро, чаши, пояса и книги своего бога, которыми, по его словам, можно топить печь, но лучше — продавать за хорошие деньги.

Тора пока не звали ближе. Он стоял чуть в стороне, опираясь ладонью о холодный борт, и слушал, как делят людей на группы, в которых будут решаться чужие судьбы. Имён звучало много, ветром их уносило к воде; каждое имя стало маленьким камнем, брошенным в чашу будущей ночи. Он ждал, когда прозвучит его собственное, и ловил себя на том, что сердце бьётся чаще — не только от предвкушения боя, но и от глухого, незнакомого раньше тревожного ожидания.

Наконец Торстейн обернулся к драккару и начал вслух перечислять, кто куда идёт. Одних отправлял к деревне, в обход, других — к воротам каменного строения. Когда среди имен, отданных в отряд к монастырю, прозвучало «Тор», всё внутри на миг сжалось, будто кто-то резко дёрнул незримый узел под рёбрами. Каменные стены — не поле боя и не открытый морской берег, где всегда есть путь для отступления. Это мешок, в который залезают сами, надеясь успеть вырваться наружу раньше, чем он затянется кровью и дымом.

Тор почувствовал, как сердце ударилось о рёбра сильнее, чем в тот день, когда он падал в ледяную воду. Тогда его бросили в бездну без выбора. Сейчас выбор у него был, но отказался бы он от него? Ветер с берега несёл запах сырой травы и чужого дыма, а вместе с ним — память о словах Одина: «Ты ещё не увидел достаточно». Ночная вылазка к монастырю вдруг стала не просто набегом, а очередной ступенью в этом наказании-испытании, и, слушая, как командиры распределяют людей по ночным тропам, Тор понимал: если он выйдет из этих каменных стен живым, его уже нельзя будет считать просто мальчишкой, выброшенным морем. Если же нет — его имя останется в этой земле одним из многих, о которых не сложат песен ни здесь, ни в Асгарде.

Под вечер они тихо выбрались на берег, оставив драккар в заводи под присмотром нескольких людей. Вода шепнула по доскам последний раз и отступила, а холодный прибрежный воздух ударил в лицо запахом сырости и чужой земли. Трава под ногами была мягкой, густой, промокшей от морского тумана. Она пружинила под сапогами и пахла иначе, чем у них дома, — не дымом и хлевом, а чем-то сырым, терпким, будто здесь земля пропитывалась другими молитвами и другими слезами.

Они двигались цепочкой, пригибаясь к земле, прячась в неровностях холмов. Щиты пока не надевали на плечо, не поднимали над головами: дерево и железо могли блеснуть в последних, выцветающих лучах солнца. Шлемы держали в руках, шнуры не звенели, вся дружина шла, как стая волков, что подкрадывается к загону — низко, осторожно, без лишнего звука. Только иногда глухо шуршала трава, да ветки хлестали по плащам.

Вдалеке, со стороны каменного здания, послышался звон колокола. Звук был ровным, спокойным, чужим — как голос пастуха, созывающего стадо к ночлегу. Удары шли размеренно, без тревоги, и от этого в них было ещё больше уязвимой беззащитности. Люди, живущие здесь, явно не ожидали, что в этот вечер к их берегу причалит драконья голова.

Они добрались до гребня невысокого холма и залегли в высокой траве. Отсюда было видно всё, как на ладони. Небольшая деревушка теснилась ближе к воде: несколько домиков, дворики, узкие тропы. Чуть дальше, на пригорке, стояло каменное строение — с толстыми стенами и башенкой, увенчанной странным, незнакомым знаком. Оконные проёмы светились тёплым, мягким светом.

По двору каменного дома неспешно прошли несколько фигур в длинных, свободных одеждах. Тёмные силуэты скользили по светлым плитам, как тени журавлей. Они шли неторопливо, с ровной походкой людей, которым некуда спешить и не от кого ждать удара. Один остановился, поднял голову к небу, и Тор понял, что это, должно быть, и есть монахи — служители их чужого бога, того самого, перед которым склоняются в этих стенах.

Его вдруг поразило, как странно они двигаются. Ни напряжения в плечах, ни привычки держаться ближе к стене, ни руки, по-воински лежащей на рукояти меча. Эти люди ходили так спокойно и мирно, будто у них нет ни мечей, ни вражды, ни истории кровных обид. Только стены, книги и песни, обращённые к небу, где живёт их бог, не знающий ни грома, ни молота.

Тор, лежа в сырой траве, смотрел на них и чувствовал, как внутри туго свивается странное чувство. Для него это был очередной берег и возможная слава, для дружины — серебро и добыча. Для тех, что сейчас размеренно звонят колоколом и закрывают тяжёлые двери, их шаги по мягкой земле чужбины станут началом ночи, после которой этот мир уже никогда не будет прежним.

Когда солнце окончательно скрылось за холмами, золото на облаках потухло, и небо стало тяжёлым, синевато-чёрным, их укрыли в небольшой рощице у дороги, которая вела к деревне и каменному дому монахов. Между стволами было тихо, только ветер шевелил верхушки деревьев, а внизу, под ветвями, сгущалась сыроватая темнота. С дороги сюда тянуло запахом дыма, хлеба и чужого ужина.

Люди двигались негромко, каждый занимался своим: кто-то проверял ремни на доспехах, дёргал кожаные шнуры, чтобы не лопнули в самый неподходящий момент; кто-то натягивал шлем, поправляя меховую подкладку, чтобы металл не звенел о ухо; щиты опускали на землю, подбирали ремни, затягивали петли, примеряясь, как удобнее будет поднимать их одним движением. В этом сухом шорохе кожи, глухом лязге железа и тяжёлых вдохах было больше напряжения, чем в громких криках тренировок дома. Никто не хотел тратить силу на слова.

Ингрид устроилась рядом с Тором, прислонив щит к стволу дерева, так что круглая доска почти сливалась с шершавой корой. Она сидела на корточках, локти на коленях, меч лежал у ноги, ладонь привычно касалась рукояти. Какое-то время они молчали, просто слушали, как вокруг кто-то дышит чаще, чем обычно, как где-то вдали звенит их чужой колокол — последний раз спокойно перед тем, как ночь сменит его звон криком.

— Боишься? — спросила она неожиданно. Голос был негромким, без привычной колкой усмешки, почти серьёзным. Словно спрашивал равного себе, а не мальчишку, которого недавно вытянули из грязи.

Тор вздохнул, глядя на тёмную полоску дороги между стволами. Он мог бы отшутиться, мог бы соврать, вспомнив сотню боёв, где шёл вперёд, не моргнув. Но в ушах всё ещё стоял хрип раненого моряка, в груди — тяжесть шторма.

— Я боюсь не самого боя, — сказал он после короткой паузы. — Не стали, не стрел. Боюсь того, что увижу в глазах тех, кого буду бить.

Ингрид чуть повернула голову, её профиль на мгновение вырезался тёмной линией на фоне неба.

— Почему? — спросила она так же спокойно.

— Потому что теперь я знаю, как это — падать, как люди, — выдохнул Тор. — Знаю вкус смертной боли. И когда смотришь на них сверху, всё проще. А когда, уже лежал в грязи сам труднее не слышать, как они кричат.

Она молчала пару ударов сердца, будто примеряла его слова к себе. Потом коротко кивнула, не глядя на него, и провела большим пальцем по краю щита.

— Я боюсь только одного, — сказала Ингрид. — Вернуться так, чтобы не суметь смотреть в глаза тем, кто остался дома.

Она чуть двинула плечом, словно сбрасывая лишнюю тяжесть.

— Не важно, сколько их мы положим, — продолжила она. — Важно, какими сами вернёмся. Если вернёмся трусами, привыкшими добивать слабых, — лучше уж не возвращаться.

Тор посмотрел на неё, на её профиль, на крепко сжатую руку на рукояти меча, и впервые почувствовал, что рядом с ним сейчас не просто щитоноска, спорящая с ярлом за своё место, а человек, чьи страхи и слова режут не хуже стали. Ночь сгущалась, дыхание людей вокруг становилось короче, где-то с дороги дохнуло тёплым дымком их чужого ужина. А между ними двумя, в тени деревьев, рождалась тихая, упрямая договорённость: бояться можно, главное — потом суметь выдержать собственный взгляд, когда вернёшься к свету своего очага, если конечно вернёшься.

Они ждали сигнала, и это ожидание тянулось, как слишком туго натянутая тетива, готовая вот-вот лопнуть или выпустить стрелу. Ночь обтянула рощу плотной тканью, где только слабый отсвет чужого селения на горизонте напоминал, что мир не кончился на этих деревьях. Тор смотрел на тёмные очертания деревни и каменных стен, которые через короткое мгновение превратятся в поле боя, и в груди у него жила тягучая тишина перед криком.

Ему снова вспоминался мальчик, упавший с крыши в Хассвике, корчащийся на лавке с вывернутой шеей. Вспоминался Ивар под плетью, согнувшийся, но всё равно смотрящий в ответ, и его тихое «спасибо» у хлева. Вспоминалась девочка Лив с окровавленной ногой, кровь на досках причала и облегчение в глазах её матери. Все они были частью мира, где каждый день кто-то плачет, а кто-то решает, стоит ли жизнь ещё одного человека чашки пива, мешка рыбы или лишнего куска рыбы на столе.

Здесь, за морем, всё было таким же, только лица другие, слова молитв иные, да знаки на стенах нарисованы другим богам. В этих домах тоже есть дети, которые лезут на крыши, старики, что кашляют по ночам, женщины, что ждут шагов у двери. Разница только в том, что песня, которая родится потом, будет петься не для них: ни один скальд Хассвика не станет перечислять имена тех, кто сгорит в своих деревянных домах под северными криками. Для родных этих людей они останутся всем миром, для северян — строкой о «лёгкой добыче».

Тор чувствовал, как внутри шевелится что-то тяжёлое, не дающее выпрямиться до конца. Раньше он смотрел на такие походы глазами бога: там, где падали дома, рождалась слава Вальгаллы, а человеческие крики были просто музыкой к пиру. Теперь, сидя в сырой траве, с холодной сталью у бедра и живой памятью о чужой боли под пальцами, он остро понимал: для тех, кто живёт за этими каменными стенами, он и его соседи по строю — не герои, а бедствие, напавшее в ночь, когда никто не успел спрятаться.

В груди у него шевельнулось ощущение, от которого хотелось или завыть, или рассмеяться громом, которого больше нет. Он шёл не просто за добычей и правом называться воином Хассвика. Он становился той самой бурей, что рушит крыши и ломает чужие судьбы, бурей, от которой некому спрятаться ни в Хассвике, ни здесь, под звон их тихих колоколов. И чем дольше тетива ожидания оставалась натянутой, тем яснее становилось: выбор, кем он будет в этой ночи — только сталью или ещё и теми руками, что потом попробуют хоть кого-то вытащить из-под обломков, — придётся делать ему самому, а не богам, от которых он так далеко.

Наконец со стороны деревни донёсся едва слышный крик чаек — короткий, рваный, не похожий на обычный гомон. Это был их условный знак от дозорного: всё ещё тихо, часовые либо спят, либо смотрят не туда. Шорох прокатился по рощице, как лёгкий ветерок по высокой траве. Люди перестали перешёптываться, кто-то в последний раз поправил ремень на плече, кто-то стиснул рукоять меча так, что побелели костяшки.

Харальд поднялся первым. Он на миг застыл, прислушиваясь к ночи, потом опустил ладонь на рукоять меча и проверил, чтобы металл не звенел о ножны. Осторожно повернул клинок, подогнал ремень, сделал шаг — так тихо, будто ступал босиком по залу ярла. Сдержанным жестом он велел всем приготовиться, и движение пошло по цепочке: люди выпрямлялись, натягивали шлемы, поднимали щиты.

Чёрная линия фигур медленно выдвинулась из рощи навстречу чужой ночи. Щиты шли низко, плечо к плечу, силуэты сливались с тенью деревьев. С каждой ступенью земля под ногами становилась твёрже, дорога — чётче, запах дыма и хлеба — ощутимее. Где-то впереди, за тёмными стенами домов, люди ещё верили, что эта ночь будет такой же, как предыдущая.

Тор ощутил привычное перед боем чувство — странную смесь холода и жара. Пальцы немного дрожали, но не от страха, а от того напряжения, которое он помнил ещё по битвам Асгарда. Только теперь к этому огню примешивалось другое понимание: у него есть не только меч и щит, но и руки, которые всё ещё могут кого-то вытащить из-под удара, зашить разорванную плоть, не дать крови уйти в землю. Он шёл вперёд, зная, что станет и тем, кто наносит раны, и тем, кто может их закрыть.

На миг он опустил взгляд, шепнув почти беззвучно имена Одина и Тюра — не так, как раньше, повелительно, а как тот, кто надеется быть услышанным. Это чувство было странным и горьковатым, как дешёвое пиво: бог грома, который теперь сам шепчет молитвы в темноте, как любой смертный воин перед битвой. Небо над ним молчало, но шаги всё равно не замедлились.

Когда они подошли к первым домам, ночной воздух стал гуще. Между бревенчатых стен тянуло тёплым дымом, сена и человеческим сном. Где-то внутри кто-то перевернулся на ложе, кто-то кашлянул, не подозревая, что на пороге уже выстраиваются чужие тени. Мир словно затаил дыхание: колокол умолк, собаки ещё не подняли лай, даже ветер прижался к земле.

Оставалось только шагнуть вперёд, разрывая тонкую плёнку тишины. Один крик, первый удар, первый сломанный дверной засов — и ночь превратится в бурю, которую уже нельзя будет остановить ни мечом, ни молитвой. Тор сильнее сжал рукоять, чувствуя, как сердце бьётся в такт этим беззвучным шагам, и сделал свой шаг в ту сторону, где чужой бог пока ещё не знал, что его стены уже окружены людьми с драконьего корабля.