Искупление сына Одина

Глава 23. Враг с человеческим лицом

Через несколько дней после тинга снег на склонах слёг плотной коркой, хрустящей под сапогами, как сухая кость. Тор шёл рядом с Торстейном во главе небольшой группы: пятеро мужчин, натянувших плащи до самых подбородков. Ветер гнал по полю редкую позёмку, но следы всё равно читались ясно, как строки в книге, которую каждый охотник учится разбирать с детства.

На границе владений они нашли отпечатки копыт, наполовину занесённые снегом. Старые — день, может, два. Торстейн присел, провёл пальцами по темнеющим углублениям.

— Наши, — произнёс он. — Возвращались с леса.

Чуть дальше, у кромки леса, снег уже говорил другим голосом. Свежие следы сапог тянулись вдоль деревьев: ровный шаг, одна линия туда, другая обратно. Будто кто-то обходил Хассвик стороной, не решаясь выйти на открытое место, и разглядывал его из-за стволов, как волк, ходящий кругами вокруг загона.

— Не охотники, — коротко сказал Харальд, присев рядом. — Тропа без капканов, без волочения добычи. Идут легко, налегке.

Торстейн нахмурился, взгляд его потемнел.

— Разведчики, — выдохнул он. — Обнюхивают берег перед ударом. По следу. Тихо. Как волки, когда ищут слабую олениху.

Он поднял руку, давая знак. Люди рассыпались цепью, уходя в сумеречную полосу между полем и лесом. Щиты — на спинах, руки свободны, пальцы лежат на рукоятях, но железо пока не поёт.

Тор шёл рядом с Торстейном, чуть сдвинув щит, чтобы не цеплять ветки. Снег под ногами скрипел глухо, воздух звенел от холода. В груди у него нарастало то странное напряжение, которое появляется, когда врага ещё не видно, но кожа уже знает, что он рядом, за стволами, за поворотом тропы.

В лесу пахло смолой и морозом, сырым корнем под снегом, но к этому запаху примешивалось ещё кое-что. Слабый, но узнаваемый дух — пот, железо, дым чужих костров, на которых жарили мясо, вырванное у других берегов. Запах, который Тор всё чаще связывал не с богами, а с надвигающейся человеческой бедой.

— Чувствуешь? — вполголоса спросил он.

— Чую, — так же тихо ответил Торстейн. — Это не духи леса. Это те, кто приносит с собой чужие знамёна.

Следы впереди не пропадали. Они тянулись дальше вдоль границы, как написанное намерение, которому ещё только предстоит стать кровью.

Следы свернули к оврагу, будто их вело туда чьё-то упрямое решение. Снег на краю был сбит, земля выглядывала чёрными клочьями, а вниз спускался неровный след скольжения — как будто кто-то съехал по склону не по своей воле.

Под обломком поваленного дерева лежал человек в тёмной, обледеневшей от крови шерстяной тунике. Одна нога исчезала под тяжёлым стволом, и снег вокруг уже успел напитаться красным, превратившись в мутную, мерзлую кашу. Чуть в стороне валялся щит: на сером поле чёрная волчья голова, знакомый знак людей Эрлинда. На поясе — ремень с пряжкой, такой же, какие Тор видел в чертоге соседнего ярла.

Губы раненого были приоткрыты, дыхание выходило короткими паровыми рывками. Он попытался дотянуться до щита, увидев тени над собой, но пальцы только бессильно зацепили снег.

— Его добило дерево, а не мы, — хрипло сказал Харальд. — Богам работа, чего мешать?

Торстейн уже потянулся за мечом. Сталь зашуршала в ножнах, глаза сына ярла сузились.

— Разведчик, — произнёс он. — Легче перерезать горло, чем тащить его в деревню. Живой язык — это лишний риск.

Тор шагнул вперёд, подняв руку, будто перекрывая удар, который ещё не был нанесён.

— Подожди, — сказал он. — Сначала расспросим. Живой язык и есть наш лучший след. Убить мы всегда успеем.

В глазах Торстейна мелькнуло раздражение, как искра в сухой траве.

— Ты всё лечишь, даже когда лечить некого, — процедил он. — Думаешь, этот волк расскажет правду?

— Волк, которого прижало бревном, иногда воет иначе, чем тот, что стоит в стае, — ответил Тор. — Дай мне пару слов. Если он плюнет нам в лицо — делай, что должен.

Некоторое время Торстейн молчал, тяжело дыша, затем чуть отодвинулся, но меч не убрал: рука так и осталась лежать на рукояти, пальцы белели.

— Ладно, — коротко бросил он. — Но, если он только дёрнется к ножу, я рассеку ему глотку раньше, чем ты вдохнёшь.

Тор спустился в овраг, чувствуя, как под ногами оседает рыхлый снег. Раненый следил за ним мутным, настороженным взглядом, в котором страх спорил с привычной гордостью воина. Тор присел рядом, ладонью отбрасывая снег с его груди, и впервые увидел врага так близко — не на палубе, не в крике битвы, а прижатого к земле, как любого другого человека, которого задавила собственная судьба.

Чужой воин был молод, ненамного старше самого Тора. Обветренное лицо, на скуле старая полоска шрама, на подбородке редкая рыжеватая щетина. Глаза — испуганные, но ещё вполне осмысленные, не затянутые туманом смерти. Увидев над собой людей Хассвика, он хрипло выругался и дёрнулся к ножу на поясе, но боль полоснула по телу так, что рука тут же обмякла.

— Отойдите на шаг, — тихо сказал Тор, не оборачиваясь. — Мы пришли не стаей.

Люди нехотя сделали полшага назад, но сталь в их руках звенела вниманием. Тор опустился на колени рядом с раненым, чувствуя, как холодный снег тут же пробирается через штаны.

— Я могу снять часть боли, — произнёс он, глядя тому в лицо. — Помочь вытащить тебя из-под дерева. Взамен ты скажешь, что задумал твой ярл и где сейчас его люди.

Чужак фыркнул, губы его растянулись в кривой усмешке. На зубах блеснула кровь.

— Скорее умру здесь, чем стану предателем, — выдавил он, сплёвывая красное в снег. — Лучше смотреть в лицо своим в Валгалле, чем в ваши.

— Валгалла не берёт тех, кто дохнет под деревом, как заяц, — буркнул Харальд сверху, но Тор отрезал его взглядом.

Он понимал: многое из того, что нужно им узнать, из этого человека уже не вытащить. Но всё равно протянул руки к изломанной ноге. Кожа там была горячей, распухшей, под ней хрустело и ходило то, что должно было быть прямым и крепким.

Тяжёлое, уже знакомое тепло поднялось из глубины, медленно, как вода в сосуде. Гром под кожей ворочался неохотно, будто спрашивая: «Зачем?» — и всё же шёл туда, куда его толкали. Тор сжал челюсти, отсекая шёпот сомнений — чужих и своих.

— Ты делаешь глупость, — глухо сказал над ним Торстейн. — Он вернётся к тем, кто придёт с огнём.

— Может быть, — ответил Тор, не отнимая ладоней. — Но, если мы рубим каждого, кто падает, чем мы лучше тех, кого боимся?

Молодой воин стиснул зубы, когда кость под пальцами Тора чуть сдвинулась, становясь на место. Пот выступил у него на лбу, но глаза оставались упрямыми.

— Я всё равно не скажу тебе того, что ты хочешь, — прошептал он, переводя дыхание чаще. — Не для того мы идём за Эрлиндом, чтобы раздавать его мысли по вашим дворам.

— Тогда молчи, — устало сказал Тор. — Молчание тоже иногда говорит, с кем мы имеем дело.

Он чувствовал, как вместе с болью уходит из него самого ещё один кусок силы. Этот выбор — вложить её в ногу врага, который завтра может снова шагнуть по их снегу с оружием, — был тем, чего не поймут ни люди Лейфа, ни люди Олафа, ни даже все, кто сейчас стоял наверху оврага. Но всё равно он сделал его, потому что иначе пришлось бы признать, что его дар — всего лишь другой край того же меча.

Кость под его пальцами дышала трещиной. Тор чувствовал, как края её смещаются при каждом судорожном вдохе раненого, как мышцы вокруг рвутся дальше при малейшей попытке шевельнуть ногой. Кожа была разодрана, пропитана кровью и грязью, и любая мысль о том, чтобы просто стащить ствол с ноги, обещала лишь добавить мучения к уже сделанному.

Он втянул воздух глубже, отсекая шум ветра и тяжёлое дыхание тех, кто стоял наверху оврага. Сила поднялась изнутри медленно, вязко, как тёплый мёд из кувшина. Тор направил её туда, где ещё что-то можно было удержать: скрепить надломленную кость, подтолкнуть мышцы к тому, чтобы не рваться дальше, притупить самый острый край боли, не пытаясь совершить невозможное.

Боль на лице чужого воина сменилась другим выражением. Дыхание стало тяжёлым, но ровнее, стон ушёл из каждого вдоха, остался только глухой хрип, уже не разрывающий грудь. Пальцы, стиснутые в снегу, разжались, снег под ними перестал быть похожим на крошево льда, смешанного с криком.

— Я не обещаю тебе жизни, — шёпотом сказал Тор, склоняясь ближе, чтобы слышал только он. — Но даю шанс уйти отсюда не как падаль, брошенная в овраг. Как воин, который всё ещё может сам решить, куда ему шагнуть.

Чужак смотрел на него с растерянной яростью. В его глазах читалось непонимание: почему враг тратит на него то, что мог бы оставить для своих раненых, тех, кто ждёт его ладоней у своих очагов. В этом взгляде торчали вопросы, которые он не умеет задавать, и гордость, которая не позволяет благодарить.

Где-то наверху Харальд негромко проворчал, Торстейн молчал, сжимая рукоять меча так, что костяшки побелели. Для них всё происходящее было выбором, который они приняли бы иначе — быстрее, проще, без этих тихих слов и тратимой впустую силы.

И вдруг Тор ясно понял: сейчас он делает, возможно, именно то, чего меньше всего ждали бы от него и люди Хассвика, и асы, следящие за ним сверху. Тратит гром, спрятанный под кожей, не на то, чтобы разбить чужой чертог, а на то, чтобы вытащить из-под дерева одного-единственного врага, чьё имя никому здесь не нужно.

Тепло уходило из него, как вода из пробитого сосуда, оставляя после себя тяжесть в руках и пустоту под рёбрами. Но вместе с этой пустотой приходило другое чувство — упрямое, тяжёлое, как камень: если его сила дана не только ради удара, то и выбирать, на кого её тратить, он будет сам, а не те, кто хочет видеть в нём лишь оружие.

Ствол удалось сдвинуть не сразу. Мужчины упёрлись плечами, рыча от напряжения, снег под сапогами съезжал, осыпаясь вниз. Наконец дерево дрогнуло, тяжело скользнуло в сторону, и нога разведчика вырвалась из-под него, оставаясь странно неподвижной, но уже не придавленной. Чужой зашипел, стиснув зубы, чтоб не закричать, пальцы впились в грязный снег.

— Что теперь? — хрипло спросил Торстейн, тяжело дыша. — Тащить его в деревню, как пса на верёвке? Или закончить здесь, чтобы не думать больше?

Тор посмотрел на раненого. В его взгляде уже не было ни просьбы, ни паники; только тяжёлое, упрямое молчание воина, который понял, что жизнь ему никто не обещал и милости не ждёт. Этот человек уже сделал свой выбор — умереть, если надо, не меняя знамен.

— Оставим его здесь, — сказал Тор. — Дадим воды, немного еды. Если сможет — доползёт до своих. Не сможет — найдут боги.

Слова повисли в морозном воздухе, как треск льда. Харальд взорвался сразу, будто только этого ждал:

— С ума сошёл? Спасённый враг — враг, который вернётся! Ты своими руками помогаешь тому, кто завтра пойдёт с огнём к нашему берегу!

— Если мы сами не можем быть другими, чем Эрлинд, — твёрдо ответил Тор, — то вся наша разница в знаках на щитах не стоит гнилой доски. Он жжёт и режет, не глядя в лицо. Мы так же будем?

— Мы защищаем своё! — рявкнул Харальд. — А не чиним ноги тем, кто пришёл смотреть, где удобнее нас резать!

Торстейн молчал дольше всех. Смотрел попеременно на Тора, на раненого, на следы, тянущиеся к их фьорду. В его глазах боролись расчёт и то новое, непривычное уважение к тому, кто осмелился лечить врага. Наконец он скривился, словно проглатывая что-то горькое.

— Хорошо, — выдохнул он. — Воду, хлеб — и пусть его дорогу решает не наш меч. Но если он вернётся с теми, кто подожжёт наши крыши… это ляжет на твою совесть, Тор.

Он сказал это без злобы, но так, будто швырнул Тору на плечи ещё один камень, тяжёлый и холодный. Тор лишь кивнул, принимая. Внутри гром под кожей глухо откликнулся: этот выбор не поймут ни в Хассвике, ни под знамёнами Эрлинда, но именно такие решения, незаметные на щитах, и начинали рисовать грань между теми, кто просто убивает, и теми, кто всё ещё помнит, ради чего хочет жить.

Они оставили раненому бурдюк с водой, завернули в плащ кусок сухой рыбы и ещё пару ломтей хлеба, чтобы звери не добрались до еды раньше него. Шерстяной плащ Тор набросил почти грубо, как щит, — накрыл грудь и плечи, подтянул под бок, чтобы снег не забирался внутрь. Чужой дёрнулся, но не оттолкнул, лишь тяжело выдохнул, будто ему было стыдно принимать заботу от тех, кого учили ненавидеть.

Тор поднялся, чувствуя, как в ногах отзывается слабость после исцеления. Снег в овраге был измят, исполосован следами их сапог, кровью и обломками коры, и сам овраг напоминал маленькое поле боя, где победы не было ни у одной стороны. Торстейн коротко бросил:

— Уходим.

Мужчины по одному выбрались наверх. Тор задержался на полшага, затем всё же обернулся. Раненый лежал, приподняв голову на локте, и смотрел им вслед. Не поднимал проклятий, но и не шептал благодарности. В этом взгляде было что-то странное: не примирение, но и не чистая ненависть, скорее тяжёлое, недоверчивое признание того, что мир не так прост, как про него говорят у очагов.

Тор чувствовал, как внутри его раздирает сомнение. Правильно ли он сделал, дав шанс тому, кто, возможно, вернётся под чужим знаменем к их берегам? Не приблизил ли он собственными руками удар, который однажды обрушится на Хассвик с ещё большей силой? Гром под кожей ворчал глухо, не давая ни согласия, ни отказа.

Но другая часть его — та, что помнила крик женщин за морем, глаза Кнута под обломками и мёртвого у колодца, — знала, что иначе он уже не может. Если его сила дана лишь для того, чтобы делить людей на «своих» и «чужих», то это не дар, а всего лишь другая форма меча. И даже если за этот выбор придётся дорого заплатить, цена уже была принята вместе с тем днём, когда он впервые положил руки на чужую рану.

Снег скрипел под ногами, когда они уходили обратно к своим холмам и домам. За их спинами оставался человек, который когда-нибудь, в бою или в памяти, станет ответом на вопрос: действительно ли каждая жизнь чего-то стоит — так, как Тор начал верить, глядя не в небо Асгарда, а в глаза тех, кто лежит в крови на человеческом снегу.