Искупление сына Одина

Глава 22. Меж двух огней

Тинг собрали быстро, едва бледное солнце поднялось над белыми крышами. Холодный ветер ходил по голому холму, трепал плащи, кусал за щеки, но никто не уходил: кровь на снегу не любит ждать, пока оттает. Люди Лейфа и люди Олафа стояли по разные стороны круга камней, будто по разные берега узкой, но глубокой реки. Кулаки сжаты, челюсти тоже, каждый взгляд — как острый нож, уже нашедший себе горло.

Сигмунд сидел на своём месте, чуть выше всех. Тяжёлый плащ лежал на плечах, подол его шевелился от порывов ветра, но ярл не двигался. Лицо казалось вырезанным из того же серого камня, что и холм под его ногами, только глаза были живыми, темными, как глубина фьорда под льдом.

— Я требую верёвку и столб, — голос Лейфа резал воздух не хуже клинка. — За кровь моего сына. Он лежит в мерзлой земле, а сын Олафа ходит по двору, как ни в чём не бывало. Пока его шея не почувствует хватку, позор не будет смыт.

За его спиной загудели люди: кто-то тихо поддакнул, кто-то просто кивнул, глядя в землю. Лицо Лейфа было перекошено горем и злостью, в голосе слышался хрип человека, который уже не различает, кому кидает свои слова — живым или мёртвым.

Олаф выступил вперёд со своей стороны круга, плечи широкие, глаза тёмные, под ними — тяжёлые тени недосыпанных ночей.

— Мой сын не нападал первым, — глухо сказал он. — Он отбивался от ударов, которые шли не только кулаками, но и языком. Твои люди тянулись к ножу раньше, чем палка поднялась. Или ты забыл, Лейф, какие слова звучали у колодца?

— Слова не раскалывают череп, — рявкнул Лейф. — От слова не умирают у меня на руках!

— Иногда от слова рука поднимается быстрее, чем голова успевает подумать, — тихо вставил кто-то из старших, но на него почти не посмотрели.

Тор стоял в кругу, чуть позади людей Сигмунда, чувствуя, как холод просачивается через сапоги, а под кожей медленно ворочается глухой гром. Он помнил, как кровь пропитывала снег у колодца, как ещё тёплое тело остывало у него под ладонями, и сейчас, слушая, понимал: каждый из этих двоих говорит свою правду. Для Лейфа правда — это мёртвый сын и палка, опустившаяся ему на голову. Для Олафа — живой сын, который вернулся избитым, но дышащим, и страх, что его навсегда назовут убийцей.

Астрид стояла у края круга, опираясь на посох. Ветер трепал её седые волосы, глаза вёльвы бегали между лицами Лейфа, Олафа и Сигмунда, словно она пыталась увидеть, где же именно нить судьбы перетянута сильнее всего.

— Кровь требует крови, — снова заговорил Лейф, уже не так громко, но ещё более опасно. — Если ты, ярл, не дашь мне права на возмездие, я возьму его сам. И пусть тогда вся деревня знает, чью сторону ты выбрал.

Сигмунд медленно поднял взгляд от огарка факела, что догорал у ближайшего камня.

— Я выберу сторону Хассвика, — произнёс он. — Ту, на которой деревня не режет сама себя, пока Эрлинд точит мечи. Но цена за твой крик и за его защиту будет озвучена здесь, на холме, а не у колодца.

Тор слушал и чувствовал, как слова ложатся одно на другое, как поленья в костёр. Жизнь, которая уже ушла в холодную землю, не вернётся ни от верёвки, ни от оправданий. Но то, как решат эту петлю крови, могло либо затянуть узел на шее Хассвика, либо оставить маленький, но всё ещё живой просвет для дыхания.

Голоса стали подниматься всё выше, перекрывая друг друга. Крики Лейфа и Олафа перемешались с выкриками их людей, и казалось, что холм вот-вот зашатается от этого шума. Сигмунд поднял руку, но тишина не наступила, пока он не рявкнул так, как рявкают только на поле боя:

— Замолчали!

Звук его голоса разорвал гул, как удар топора по полену. Шёпоты ещё ходили по кругу, но основная волна схлынула. Тогда ярл неожиданно повернулся к Тору.

— Ты видел смерть ближе всех, — сказал он. — И пытался держать её за горло, когда она уже тянулась к человеку. Что скажешь ты, чужак, которому море принесло новый дом?

Тор на миг застыл. Он почувствовал десятки взглядов, впившихся в него. Одни были настороженными, другие — откровенно враждебными, третьи — просто ждали, как зрители перед первым ударом. До этого дня многие по-прежнему считали его «подобранным морем мальчишкой», к которому тянутся за исцелением, но не за словом.

Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как хрустит снег под сапогами.

— Если вы дадите крови бежать дальше, — сказал Тор негромко, но так, что каждое слово было слышно, — к весне ярл Эрлинд увидит в Хассвике не деревню воинов, а стаю собак, грызущих друг друга за старые кости.

Кто-то дернулся, кто-то судорожно хмыкнул, но никто не перебил.

— Вы говорите о чести, о долгах, о том, кто первым поднял кулак, — продолжал он. — Но, когда чужие драккары войдут во фьорд, им будет всё равно, чья клятва на чьей крови стоит. Они увидят только, что здесь уже пролита кровь своими руками. И добьют.

Его взгляд скользнул по лицам Лейфа и Олафа, потом по их людям — по сжатым ртам, по белым костяшкам пальцев.

— У ваших детей одни и те же игры и страхи, — сказал Тор. — Они играют в одних сугробах, бегают к одному колодцу, боятся одних и тех же ночных криков ветра. Им всё равно, чей отец кого когда-то не поприветствовал на празднике и кто кому не вернул горсть серебра десять зим назад.

Он замолчал на миг, чувствуя, как холодный воздух режет горло.

— Если вы хотите, чтобы они росли в деревне, а не среди углей и костей, — тихо добавил он, — то хотя бы часть этой крови придётся оставить внутри груди, а не на снегу.

Его слова повисли в холодном воздухе, как пар. Никто не поспешил хлопать по плечу или одобрительно кричать, не было ни смеха, ни быстрого согласия. Но напряжение вокруг круга всё же чуть отступило: кулаки разжались, кто-то тяжело выдохнул, кто-то отвёл взгляд от противоположной стороны, будто на миг вспомнил, что под этим небом у всех одна зима и один фьорд.

Долгая пауза растянулась над холмом, как тугая верёвка. Ветер шевелил края плащей, снег поскрипывал под ногами тех, кто переступал с пятки на носок, но никто не решался первым нарушить тишину. Все смотрели на Сигмунда.

Ярл провёл ладонью по бороде, будто отбрасывал лишние мысли, и заговорил так, чтобы даже самый глухой старик услышал каждое слово:

— Верёвки не будет.

Шорох прокатился по кругу. Кто-то выдохнул с облегчением, кто-то, наоборот, втянул воздух, как перед ударом.

— Сын Олафа поднял руку на соседа и довёл дело до смерти, — продолжил Сигмунд. — Но не один он замешал кровь в снег у колодца. Слова тоже били. Нож тоже тянули. Поэтому я не дам вам казни, которая расколет Хассвик надвое.

Он повернулся к стороне Олафа, и взгляд его стал тяжелее.

— Но и пройти мимо крови я не могу. Твой сын уйдёт из деревни на год. Будет служить в дружине моего родича на другом берегу. Там его имя никому ничего не скажет, и каждый день он будет помнить, почему не спит под своим кровом. Вернётся — если вернётся — другим человеком. Для вас он жив, но Хассвик год будет жить без его рук.

Олаф скрипнул зубами так, что послышалось даже сквозь ветер. Плечи его напряглись, но он не возразил, только коротко кивнул, принимая удар судьбы так, чтобы не потерять лицо перед своими людьми.

Сигмунд перевёл взгляд на Лейфа.

— Ты потерял сына, — сказал он мягче, но без жалости. — Это плата, которую ни один серебряный долг не покроет. Но я признаю твой урон перед всем домом. Этой зимой и до середины весны твой двор будет освобождён от части сборов. Рыба, зерно, труд — то, что ты должен был отдавать, останется под твоей крышей. Ты не получишь чужой крови, но твои живые будут есть за двоих.

Лейф дёрнул подбородком. В его глазах всё ещё плескалась жгучая ненависть, но под ней пробивалась усталость человека, которого загнали в угол собственные клятвы. Он криво кивнул, будто глотнул горькую воду, но всё же не выплюнул.

В круге никто не был доволен. Люди Лейфа шептались, что это слишком мягко. Люди Олафа — что слишком сурово. Но никто не выхватил нож, не шагнул к чужому горлу. Кулаки оставались сжатыми, но мечи по-прежнему висели в ножнах, и кровь не пролилась прямо на тинге.

— Таково моё слово, — подытожил Сигмунд. — Кто пойдёт против него, пойдёт против дома.

Тор смотрел на этих двоих — на Лейфа с перекошенным горем лицом и на Олафа, сдерживающего ярость, как волка на цепи, — и понимал: иногда лучший исход — не тот, после которого все благодарят богов, а тот, после которого все уходят злые, но живые.

После тинга к Тору подходили по очереди, словно проверяя на прочность камень, который Сигмунд воткнул между двумя осыпающимися стенами. Сначала люди Лейфа — с покрасневшими от ветра и слёз глазами, с тяжёлым дыханием, пахнущим горем и квасом.

— Ты правильно сказал про кровь, — бурчал один, не глядя прямо. — Не время нам друг друга резать. Но всё равно мало. Мой племянник под землёй, а тот жив. Жив, понимаешь?

Они кивали ему, хлопали по плечу, но в глубине их взгляда жило ощущение недоплаченного долга, как у человека, которому вернули кошель, но он уверен, что пару монет всё же удержали в пальцах.

Потом к нему подходили люди Олафа. Держались более ровно, слова подбирали аккуратнее.

— Хорошо сказал, Тор, — вежливо кивал один. — Верно, не время нам превращаться в собак. Сын Олафа заплатит своим годом. Каждый теперь будет думать, прежде чем поднимать палку.

Но в глубине зрачков у них мелькало другое: «Слишком много сочувствия к тем, кто уже лежит в земле. А живой разве не нужнее?» Они не говорили этого вслух, но Тор чувствовал эти невысказанные слова, как мелкую крошку под зубами.

Сам он всё сильнее ощущал отвращение к собственной роли. Ему казалось, что его пытаются использовать как подпорку для хилой стены, которая и без того трещит между двумя домами. Каждый тянул его к себе, пытаясь услышать в его словах тайное предпочтение, показать, что именно их боль он понимает лучше.

Он не хотел быть судьёй между теми, кто вырос на этом снегу, чьи истории тянулись здесь десятилетиями, когда сам появился в Хассвике всего одну зиму назад. Не его руками когда-то делили землю у ручья, не его словами бросали долги по серебру в лицо на прошлых пирах.

Но чем больше он ловил на себе эти взгляды — злые, благодарные, недоверчивые, выжидающие, — тем яснее понимал: бежать от этой роли не выйдет. Если он действительно хочет защитить Хассвик, то придётся стоять не только против мечей Эрлинда, но и против тех ударов, которые люди наносят сами себе. Даже если для этого ему придётся снова и снова быть тем камнем, о который все спотыкаются, но всё же не падают в пропасть.

Вечером, когда люди наконец разошлись по домам, двор опустел. Снег посерел в сумерках, небо висело низко, как промёрзшая шерсть. Тор стоял у стены длинного дома, опершись плечом о бревно, и смотрел в это тяжёлое небо, будто пытался разглядеть там тех, кто так любил бросать гром вниз, а сам теперь стоял меж двух огней — чужого и своего.

Шаги он услышал не сразу. Ингрид подошла почти бесшумно, только снег тихо скрипнул под её сапогами. Она остановилась рядом, тоже посмотрела вверх, в эту серую крышу мира.

— Не ожидала от тебя таких слов на тинге, — сказала она, не глядя. — Раньше ты казался мне человеком, который решает всё молотом, а не языком.

Тор усмехнулся, уголок рта дёрнулся.

— Раньше у меня был молот, — ответил он. — Теперь только язык и руки. И, похоже, они больше годятся, чтобы чинить, чем ломать.

— Это не худшее, что может быть, — заметила она. — Ломать умеют все, кто держал меч хотя бы одну зиму.

Она помолчала, прислушиваясь к собственным словам, потом перевела взгляд с неба на его лицо.

— Я видела глаза Лейфа и Олафа, — тихо продолжила Ингрид. — В них такой огонь, что его никакими словами не затушить. Но сегодня он хотя бы не вырвался наружу. Ты держал его за шкирку, как бешеного пса.

Тор пожал плечами.

— Огонь всё равно останется, — сказал он. — Я только чуть отодвинул момент, когда он сожжёт чей-то дом.

— Иногда этого «чуть» хватает, чтобы кто-то успел уйти с дороги, — возразила она.

Ветер дёрнул её косу, бросил прядь на лицо, она откинула её, не сводя глаз с Тора.

— Если ты и дальше продолжишь лезть туда, где другим проще промолчать, — сказала Ингрид уже жёстче, — привыкай к тому, что стрелы полетят в тебя. Не только чужие, но и свои. Люди не любят тех, кто ставит им зеркало перед лицом.

В её голосе не было укора. Скорее странная смесь уважения и тревоги — как у воина, который видит, как другой добровольно встаёт в самую опасную брешь в строю.

— Я знаю, — глухо ответил Тор. — Но, если все будут молчать, Хассвик сам вонзит себе нож под рёбра, а потом скажет, что это сделали боги или Эрлинд.

Ингрид усмехнулась краем губ, шагнув ближе, так что их плечи почти коснулись.

— Слишком быстро ты стал для этой деревни больше, чем просто найденышем, — сказала она. — Не удивляйся, если однажды Хассвик решит, что раз уж ты полез между двух огней, то и гореть будешь дольше всех.

Она посмотрела ему прямо в глаза — и в этом взгляде было и предупреждение, и то самое признание: он уже стал одной из тех нитей, на которых держится дом под этим серым, тяжёлым небом.

Ночью Тор долго не спал. Ветер выл за стенами, пробираясь в щели, дом поскрипывал под напором снега, будто усталый зверь, на которого свалили слишком тяжёлый груз. Люди вокруг сопели, ворочались, кто-то иногда стонал во сне, а он лежал с открытыми глазами и смотрел в темноту, где балки потолка сливались в один чёрный пласт.

Перед глазами снова и снова вставал холм. Лицо Лейфа, перекошенное клятвой, кулак, поднятый к небу. Сжатые челюсти Олафа, его тяжёлое «не назовёте моего сына убийцей». Взгляды их людей, полные злости, которую решение Сигмунда не задушило, а лишь придавило, как угли под золой. Эта распря не исчезла, она просто притихла, ожидая нового повода вспыхнуть.

В памяти всплыли слова Одина о том, что сила бога не в молоте, а в том, за кого он готов отдать гром. Тогда, на Радуге, под ногами были только искры Асгарда, и речь шла о великих битвах и славе. Теперь к этим словам примешивались другие лица — простые, уставшие: мужчины, рубящие дрова; женщины, тянущие воду; дети, играющие у того самого колодца, где уже пролилась кровь.

Тор чувствовал, как невидимый круг вокруг него расширился. Ещё недавно в нём помещались лишь Ингрид, Лив, Торстейн, горстка тех, чьи имена жгли сердце. Теперь в этот круг входила целая деревня со всеми её страхами, слабостями, глупой гордостью и редкими вспышками мудрости. Каждый тяжёлый вздох за этой стеной, каждый сонный шорох внезапно казались частью того, за что он отвечает, нравится ему это или нет.

Он не знал, выдержит ли, если однажды придётся выбирать между спасением немногих — самых дорогих — и спасением многих, которые даже не знают, как его зовут, кроме как «Тор с руками, что лечат». Мысль об этом холодила сильнее ветра: что делать, если гром, который ему ещё позволено будет отдать, коснётся не тех, кого он любит больше всего.

Но именно в этом незнании, в этой страшной возможности промаха и рождалась та самая тяжёлая, но настоящая ответственность, которой не было ни в одном из асгардских пиров. Там судьбы измеряли кубками мёда и длиной песен. Здесь — количеством дыханий под одной крышей. И Тор понимал: если когда-нибудь он поднимет к небу свою единственную просьбу, Асгард услышит её уже не от прежнего громовержца, а от человека, лежащего в темноте между храпом соседей и воем зимнего ветра. Он постепенно прикрыл свои глаза засыпая и надеясь, что следующее утро будет легче, чем сегодня.