Истинный север

Для сердец, которым просто нужна была небольшая помощь, чтобы найти свой путь. И для терпеливой души, которая была готова ждать их столько, сколько потребуется.

Пролог

Гарри

Весна 1972

Бархатные соски коровы скользят сквозь мои пальцы — один за другим. Молоко с лёгким звоном попадает в стальной бидон. Я не слышу этого звука, но точно знаю, что он есть. В наушниках орёт «Burning Love», а с пояса поношенных джинсов свисает переносной радиоприёмник Zenith — подарок от мамы на моё восемнадцатилетие в прошлом месяце. Солнце только начинает подниматься. Птицы, наверное, уже начали свою перекличку, а небольшое стадо фризских коров возится у кучи свежего сена по ту сторону загона.

Я качаю головой в такт.

Старая дойная корова переступает с ноги на ногу. Я косо на неё гляжу, при этом не спуская глаз с вёдра. Чёрт бы тебя побрал, девочка, только не вздумай его опрокинуть. В прошлый раз хватило. Терять молоко — не вариант. Я жду, пока она утихомирится, крепко держась за край бидона. Она хлещет меня хвостом по лицу, а потом опускает голову в кормушку.

— Спокойно, Мейбс.

Я снова ловлю нужный ритм, выцеживая из неё горячее, пенящееся молоко. Вымя у Мейбл полное — думаю, полведра точно наберётся. Я расслабляюсь, когда песня заканчивается и начинается что-то грязное и хриплое.

Отлично.

Я снова киваю под бит, позволяя рукам работать в том же ритме, пока молоко медленно заполняет ведро у моих ног. На мгновение замираю, делаю погромче. Как это вообще работает, что музыка способна менять настроение? Эта мелодия делает меня счастливым, возбуждённым. Я позволяю мыслям унестись к предстоящему дню.

Выпускной.

Точнее — выпускной, на который я поведу Лу. Танцы меня никогда не интересовали, а вот она их обожает.

Мне нужно, чтобы всё прошло идеально. Особенно конец вечера.

Старая корова поднимает голову. Я оборачиваюсь слишком медленно, чтобы понять, что её привлекло. И тут чувствую, как рука старика с размаху врезается мне по затылку. Наушники слетают и падают на подстилку из сена. В глазах темнеет. Я едва не падаю с маленькой деревянной табуретки, но всё-таки удерживаюсь.

Чёрт.

Я не обращаю на него внимания, смотрю на вымя перед собой. Даже отсюда несёт перегаром. Он вчера не ночевал дома. Вполне логично, что с утра он в бешенстве.

Паршивый, чёртов…

— Ответь мне, бестолковый ничтожный урод!

Мои руки застывают на сосках. Сдерживаю порыв сжать их с такой силой, чтобы он почувствовал мою ярость, но эта бедная скотина тут ни при чём.

— Не расслышал вопрос, сэр.

— Ха! «Сэр»… Если бы ты, Гарри, не витал всё время в облаках, хоть немного бы понимал, что тут происходит.

Я не поведусь.

Нет, ни за что.

— Я вас не услышал.

Ответ тупой, но что я ещё могу сказать, если правда не понял, о чём он?

— Сено перетаскал? Шторм надвигается.

— Сейчас сделаю.

— Сейчас сделаю что?

— Сделаю, сэр.

— Вот так-то лучше. Клянусь, ты самый бесполезный сын из всех возможных.

Он уходит, спотыкаясь о собственные ноги. Моё сердце кипит от ярости из-за тех слов, что он говорит о маме. Я мечтаю о дне, когда смогу увезти её отсюда. Найти место, где будет настоящий дом. Мама, Лу и я. А этот старый козёл может хоть захлебнуться собственным пойлом — мне плевать.

Я поднимаю наушники, пока Мейбл не наступила на них. Мама копила на этот подарок месяцами. Лучше бы оставила деньги себе. Но она всегда заботится обо мне. Единственный ребёнок, всё-таки. Однажды я обязательно верну ей всё, что она сделала ради меня за эти восемнадцать лет. С лихвой. Потому что в аду быстрее выпадет снег, чем я превращусь в такого, как он.

Когда молоко начинает капать еле-еле, я беру ведро и похлопываю Мейбс по шее. Убираю табурет на полку над головой и отвязываю её повод от перекладины у кормушки. Она всё жуёт, ни о чём не думая, пока я выхожу и закрываю за собой калитку.

В центре двора стоит маленький деревянный домик на сваях — две спальни. Это всё, что отделяет наш участок от дороги, ведущей в Льюисттаун. Я поднимаюсь по задним ступенькам, стараясь не скрипнуть старой сетчатой дверью. Снимаю сапоги и заношу ведро на кухню. Старика не видно, и я улыбаюсь, когда вижу маму — она накрывает на стол. Невысокая, чуть больше ста пятидесяти сантиметров, с тёмными волосами, закрученными в пучок, сквозь который пробиваются серебристые пряди. У неё тонкие черты и сеть мелких морщинок. Но в глазах — больше жизни, чем должно быть у женщины, живущей в таких условиях.

— Доброе утро, мама. — Я наклоняюсь, целую её в волосы и ставлю ведро на маленький кухонный столик — центр этой крохотной кухни.

— Доброе утро, милый. Как там Мейбс? — Она встряхивает скатерть и смотрит, как та опускается на стол. Тихими, осторожными шагами — наверняка выработанными годами избегания отцовского гнева — она открывает сервант и достаёт две тарелки.

— Две? — спрашиваю я. От натянутой тишины в горле скребут осколки.

— Твой отец спит на веранде.

— Пусть и дальше там валяется, — бормочу я.

Надеюсь, он проспит весь день. Лишь бы не протрезвел к вечеру. Мне нужно, чтобы всё прошло идеально. Я не позволю ему всё испортить. Через мой труп он подойдёт к Лу.

— Принеси бекон и яйца, ладно? — просит мама.

Руки у неё дрожат, пока она ставит тарелки на стол. Годы жизни с человеком, который превращает нашу жизнь в ад почти каждый день, оставили свой след. И меня это чертовски злит.

Я бы всё отдал, чтобы изменить это для неё.

Я стараюсь, как могу. Встаю между ними, когда у него особенно паршивое настроение. Но теперь ему не повезло — я стал выше. Сильнее, потому что тащу на себе работу за двоих. В последний раз, когда он попытался ударить меня, промахнулся и свалился на задницу. Я даже не подумал его поднимать. Несмотря на мамины просьбы заботиться о нём.

— Гарри, яйца остынут.

— Чёрт, прости, мама.

— Слова выбирай, сынок.

Она хмурится слегка, мягко. Даже когда ругает, делает это по-доброму. До сих пор не понимаю, как она оказалась с Эдди Роулинсом. Я каждый день благодарю судьбу за то, что пошёл в маму — и внешне, и характером. Я ставлю еду на стол и сажусь на своё место, а она опускается в своё. Тонкая рука отбрасывает с лица тёмную прядь, пряча её за ухо.

— Готов к вечеру? — спрашивает она, разрезая бекон. Столовые приборы у нас все разные, потёртые, есть неудобно.

— Думаю, да. Можно я возьму грузовик? Надо заехать за Лу.

— Ах, как же это радует моё сердце. Она такая милая девочка. С умом, из неё выйдет хорошая жена.

Я застываю с вилкой во рту.

Что, она нашла кольцо в ящике комода, когда стирала бельё?

Пытаюсь сменить тему, указывая на тарелку.

— Яйца ещё горячие.

Она улыбается — чуть заметно, будто знает больше, чем говорит, и кивает, возвращаясь к еде. Когда она доедает последний кусочек, я наливаю ей кофе из маленького кофейника. Добавляю немного утреннего молока от Мейбс и подвигаю чашку к ней. Мама берёт её с лёгким вздохом.

— Я серьёзно, Гарри. Меня не будет рядом вечно. Луиза замечательная. В ней столько жизни, силы. Я видела, как ты на неё смотришь. Пойми, не каждый день встречается такая любовь.

— Я понимаю, мама.

Слова даются тяжело. Глотаю ком, застрявший в горле вместе с кофе. Она кладёт руку на мою, глядя с той самой просьбой, которую я знаю с детства.

— Пора за работу. — Я встаю, беру её тарелку и опускаю обе в горячую мыльную воду, уже налитую в раковину.

— Сможешь отвезти меня в город позже? Мука, сахар, и всё такое, — говорит мама из-за стола.

— После обеда подойдёт? — бросаю взгляд через плечо.

— Конечно. — Она мягко улыбается. Если бы ей разрешили получить права, могла бы и сама ездить. После того как я её научу. Когда-нибудь.

Я домываю посуду и иду в поле. На этой неделе нам нужно продать ещё несколько голов скота на ярмарке, чтобы покрыть расходы следующего месяца и при этом отложить достаточно, чтобы мы смогли уехать. Я никогда не интересовался бизнесом, но удивительно, как многому можно научиться, когда приходится. Я издеру руки в кровь, если это поможет построить для мамы лучшую жизнь.

И, может быть, для Лу тоже…

Мама поправляет галстук у меня на шее. Клянусь, она перекрыла мне воздух. Я дёргаю его вниз, пока она отступает назад и оглядывает меня с ног до головы. Хлопает ладонями перед лицом.

— Ах ты ж, родной, какой же ты красавец.

— Ага, спасибо, мам, — бурчу я, чувствуя, как щеки заливает жар. Чёрт возьми. Не в таком виде я хотел приехать за Лу. Она протягивает мне ключи от старого грузовичка.

— Ой, подожди, я кое-что приготовила для Луизы. — Она скрывается на секунду в кухне и возвращается с маленьким букетиком полевых цветов, приколотым к шелковой ленте. — Передай ей, что я так ею горжусь.

— Передам, мам. — Я бросаю взгляд на костюм — результат её походов по комиссионкам и ловкой подгонки, чтобы выглядел модно и сидел по фигуре. Она кладёт ладони мне на плечи и чуть склоняет голову. Вокруг глаз серебрится седина.

— Я так тобой горжусь. Как бы ни прошёл этот вечер.

Ага. Она нашла кольцо.

Сердце бьётся с новой силой. Я сглатываю.

— Ну и семейная идиллия, — раздаётся тягучий, пьяный голос где-то рядом.

Мама сразу напрягается.

По этой размазанной манере говорить я всё понимаю. Чёрт, не могу же я оставить её одну с ним в таком состоянии.

— Иди, Гарри. Увидимся позже, — с усилием улыбается она и подталкивает меня к входной двери.

— Я могу остаться, мам.

Она резко качает головой.

— Нет. Это важно. Иди.

Её пальцы сжимают мой бицепс, и она кивает мне сдержанно. Неохотно я выхожу. Дверь захлопывается за мной, и я на мгновение замираю, прислушиваясь.

— Проснулся. Голоден, милый? — слышится мамин голос, приглушённый дверью. Жду его ответа.

— Жрать хочу, баба, тащи поднос к ящику.

— Сейчас будет.

Если она его накормит, может, он отстанет. Я срываюсь с места, сбегаю по ступенькам и бегу к навесу сбоку дома. Под ржавой жестяной крышей стоит синий грузовик. Надо добавить крышу в список починок. Я забираюсь на водительское сиденье и завожу машину. Она грохочет, пока я не включаю заднюю передачу.

Грузовик разворачивается на выезде, и в окно я вижу, как мама подаёт поднос старику. Он даже не смотрит на неё — хватает вилку и жрёт, как скотина. Надеюсь, подавится.

До дома Лу доезжаю меньше чем за десять минут. Проверяю, на месте ли бархатная коробочка, которую я прячу уже несколько месяцев, в правом кармане, глушу мотор. Нервничаю, как перед экзаменом. Беру мамин подарок — бутоньерку — и иду по дорожке к двери. Нажимаю на звонок, отхожу на шаг и прячу руки в карманы.

Секунда и дверь открывается. И передо мной стоит весь мой мир.

Светлые волосы Лу волнами спадают на плечи. Яркие зелёные глаза светятся от волнения. Её выпускное платье — длинное, струящееся, розовое, до самой земли. На плечах накинут кремовый шёлковый шарф. Она как во сне.

Такая чёртова красавица.

— Ты пришёл, — шепчет Луиза.

И всё. Мой день стал лучше.

— А где же мне ещё быть, родная? — улыбаюсь я, стараясь игнорировать бешеное сердце и разряд молнии, пронёсшийся по венам, когда она выходит ко мне.

Она захватывает все мои чувства — как всегда. За последние двенадцать месяцев, что мы встречаемся, я научился видеть цель, чувствовать смысл. Я вытаскиваю руки из карманов, вспоминаю про бутоньерку. Чёрт, лишь бы не помялась.

— Вот, мама сделала тебе. — Я беру её за запястье и надеваю ленту с цветами. Она не отводит глаз от моего лица, пока я завязываю бантик. Замирает дыхание, сжимает губы.

От её прикосновения у меня в голове плывёт. Там, где мои пальцы касаются её кожи, будто искра вспыхивает. Я поворачиваю её запястье, чтобы посмотреть, как получилось.

— Она ещё велела передать, что очень тобой гордится.

Лицо Лу дрожит от переполняющих чувств. Мамины чувства к Лу взаимны. И это — ещё одна причина, почему я так чёртовски её люблю. Я отпускаю её руку и подаю локоть.

— Поехали? Не хочется опоздать.

Она улыбается и нежно обхватывает мой бицепс.

— Отвези меня на выпускной, Гарри.

— Есть, мэм.

Над головой крутятся блестящие дискошары. Лу держится за меня, пока мы покачиваемся на танцполе. Мне стоит большого труда не поцеловать её прямо здесь, на глазах у всего класса. Учителя смотрят. Друзья рядом.

— Спасибо, что пришёл, — шепчет Лу мне на ухо, прижимаясь ко мне.

— Всё для тебя, родная.

Она отстраняется с каким-то непонятным выражением и выскальзывает из моих рук. Схватив меня за руку, она тащит сквозь толпу и выводит за двери спортзала. Прохладный вечерний воздух сразу приносит облегчение после душной толпы. Лу останавливается на тротуаре и разворачивается ко мне.

— Есть кое-что, чего я хочу, — говорит она, слегка наклонив голову. Наши переплетённые руки покачиваются между нами. Когда она кокетничает, она особенно мила. Я притягиваю её к себе, и она смеётся, глядя на меня снизу вверх.

— И что же это?

Она берёт моё лицо в ладони, притягивая мои губы к своим. Каждая клетка моего тела откликается на её прикосновение, на её поцелуй. Я хочу её, и она откликается мне. Кровь приливает вниз. Я сжимаю её лицо, скользя руками в её волосы, за шею.

Между нами вырывается тихий звук, и она отстраняется.

С бешено колотящимся сердцем я ловлю её взгляд. В нём — голод. Обожание. Любовь. Она всегда смотрит на меня именно так.

Я закрываю глаза, с трудом сглатываю. Обхватываю её пальцы, всё ещё лежащие на моём лице, и опускаю их. Опускаюсь на одно колено, проводя большими пальцами по тыльной стороне её ладоней. Её брови опускаются, рот приоткрыт.

— Ха...

— Луиза Мэй Мастерс, ты выйдешь за меня?