Истинный север

Глава 3

Гарри

— Хоп-хоп! — я подгоняю сзади небольшое стадо телок. Старик покачивается в седле. Как всегда — в стельку. Пусть свалится и размажет себе лицо — будет по заслугам.

— Гарри! Подгони их вперёд.

Ну да, а то сам не вижу.

Он ведёт это стадо только потому, что пьян в хлам и не замечает, когда какая-нибудь скотина отстаёт. Даже на этом нашем клочке земли от него больше вреда, чем пользы. Я машу рукой — мол, слышал, но по сути игнорирую приказ.

У него один из тех редких дней, когда он способен на что-то большее, чем просто валяться на кушетке. Мать выпросила, чтобы я взял его с собой. Хоть он и обуза, но я понимаю — ей проще, когда его нет дома.

Меньше ходить по острию.

Так что я с радостью покупаю ей немного покоя. Когда последняя телка загнана в загон, я боком разворачиваю кобылу и, перегнувшись с седла, захлопываю ворота. Тяжёлая железная петля падает на деревянный столб, и я откидываюсь назад. Двадцать голов на продажу. Этого хватит, чтобы пару месяцев держаться на плаву.

Далеко не то, что было, когда у нас была молочная ферма. Пять лет назад. Мы оказались слишком медленными. Слишком устаревшими, в то время как другие фермы обновлялись — насосы, грузовики. Старик тогда злобно шипел: «Зачем тратить деньги на то, что мы и так делаем?» В итоге нас обошли. Цены упали, пришлось искать выход.

Разведение крупного рогатого скота стало логичным следующим шагом.

Да за деньги я больше к коровам с доильным аппаратом не подойду.

— Во сколько грузовик приедет? — спрашивает старик, раскачиваясь на лошади, подходя к воротам.

— В конце дня. Я сам займусь отбором, если хочешь пройтись по периметру.

Он смотрит на стадо. Коричневые шкуры блестят на солнце. Но самое главное — быки в теле. Всё-таки три года, что я вкладывался в пастбища, дали результат. Когда эту партию заберут, смогу отложить в счёт бизнеса и, может, сделать ставку на участок побольше. Даже на полноценное ранчо, если подожду ещё немного.

На другом конце поля, у дома, мать выходит на заднее крыльцо и останавливается на верхней ступеньке. В одной руке у неё тарелка, в другой — кухонное полотенце. Я машу ей, и она машет в ответ. Её безмолвная перекличка, когда я работаю с отцом. Словно она доверяет ему не больше, чем я.

Я справлюсь с этим дураком. Единственный, кому он может навредить здесь — это он сам. А вот в доме — другая история.

Что-то глухо грохнуло.

Стадо вздрагивает.

Я ищу глазами его шляпу.

Пусто.

Блядь.

Соскальзываю с лошади, перелезаю через деревянную изгородь и иду туда, где животные расступились. Между копыт, в пыли, валяется он. Без сознания. Я знал, что он пьян, но это… новый уровень. Даже для него.

Переворачиваю его одной рукой — голова болтается.

— Иисусе Христе...

Я поднимаюсь, направляясь к изгороди.

— Ма! Открой калитку, а?

Она роняет тарелку и полотенце прямо на ступеньки и спешит ко двору, её потёртая длинная юбка скользит по жёлтой траве. Завидев мужа на земле, она замирает. Берётся за калитку, смотрит секунду, затем отстёгивает защёлку и становится в ожидании, чтобы впустить меня.

Я разговариваю с этим старым кретином, поднимаю его исхудавшее тело с земли и несу домой, следуя за матерью, которая идёт впереди. Надеюсь, она не думает, что это её вина. Последние годы она слишком часто идёт ему на уступки — лишь бы в доме было спокойно.

Господи, как, чёрт побери, это до сих пор наша жизнь?

Она поднимается по ступенькам и открывает дверь.

— На кушетку, родной. Я его умою.

— Пусть проспится, Ма. Не нужно его нянчить.

— Может быть, — говорит она почти шёпотом.

В доме пахнет жарким. Ароматы приправленных овощей и запекающегося мяса переплетаются в воздухе.

— Что готовишь, Ма?

— Подумала, может, если накормить его чем-нибудь посытнее, алкоголь не так ударит в голову. Жаркое, и всё такое.

— Всё о нём думаешь, — целую её в лоб. — Не понимаю, почему.

— Однажды, Гаррисон Роулинс, ты полюбишь кого-то так сильно, что готов будешь вывернуться наизнанку, лишь бы с этим человеком всё было хорошо. Даже если самому станет хуже. Тогда ты поймёшь, что у тебя есть нечто настоящее. То, за что стоит бороться.

Она похлопывает меня по щеке, как делала все двадцать восемь лет моей жизни. Я заставляю себя улыбнуться. У меня ведь это уже было. Или, по крайней мере, я так думал.

Луиза была для меня той самой. Девушкой, от одной её улыбки я рассыпался на части. Каждую секунду, пока мы были вместе. Пока она не разнесла моё сердце в щепки. Я всё ещё её люблю. Наверное, всегда буду. Мы были молоды. Но так не чувствуют к кому-то, если это просто мимолётное увлечение.

Я молчу, и мать склоняет голову.

— Ты ещё встретишь свою любовь, я обещаю.

Я даже не могу ответить.

Раздаётся звонок телефона, и она тут же бросается к нему, стараясь успеть, пока старик не проснулся.

— О, здравствуй, Эвелин.

Лучшая подруга мамы. Счёт за телефон тому подтверждение.

Я киваю «увидимся» и выхожу через заднюю дверь. С той ночи я себе не позволял о ней думать.

Но это не значит, что она не врывалась в мои мысли каждый грёбаный день с тех пор.

Я иду к загону, где оставил лошадь — она всё ещё привязана к калитке. Хорошая кобыла. Надёжная. Надо бы дать ей имя. Но это кажется слишком опасным. Лошади умирают. Их продают. Я не выдержу, если снова к кому-то привяжусь.

Чёрт побери, ну и жалкий же я.

Даже мысли мои бегут от меня с поджатым хвостом.

Да чтоб меня.

С тех пор как она ушла, я живу под чёртовым дождевым облаком...

Хватит.

Хватит, Гарри.

Соберись.

Я отвязываю Лошадь от перил и веду её к амбару, который своими руками построил лет десять назад. Тогда я пытался вытоптать боль от её потери. Разрывающее душу ощущение, что в семнадцать лет у тебя вырвали половину сердца и ты даже не успел понять, что произошло.

Теперь понимаю. Ещё как.

Работа — моё спасение. Последние десять лет я строю из этого куска земли что-то стоящее. Скупаю участки вокруг, наращиваю капитал. Говорят, капитал — это главное.

Я расстёгиваю подпругу и стягиваю седло с Лошади. Она переступает с ноги на ногу, хвост отмахивается от мух. Я бросаю седло на стойку, которую тоже строил сам, и возвращаюсь за уздечкой. Ослабляю ремни, снимаю с ушей и вешаю на крюк. Глажу её по лбу, потом поливаю из шланга и выпускаю обратно на пастбище.

— Надо бы этой бедной девочке имя дать, — негромко говорит мама из дверей амбара. — Она это заслужила.

Я усмехаюсь.

— Вы с ней об этом уже поговорили?

Она отвечает мне тёплой улыбкой.

В её жизни таких было немного, так что я принимаю это как подарок.

— В город сегодня поедешь? — спрашивает она.

— Если надо.

— Да, у нас, похоже, закончились и картошка, и мука. Можешь заодно пообедать в закусочной. Жаркое я оставлю на ужин.

— Ты уверена?

Я пытаюсь сдержать румянец, который ползёт вверх по шее. Я люблю маму, правда. Но готовка — не её конёк. И она отлично знает, как часто я захожу к Дарле в городе. На завтрак, обед и иногда даже ужин, если чувствую, что могу позволить себе побаловаться.

— Конечно, уверена. — Она кривит губы. — Я же знаю, моя стряпня и рядом не стояла, милый. Не обижаюсь, обещаю. Ты с детства любил вкусно поесть. До сих пор не понимаю, куда ты всё это деваешь. Ни грамма жира — одни мышцы.

Она прикусывает губы, будто хочет сказать что-то ещё, но передумывает.

Я смеюсь и облокачиваюсь о дверной косяк амбара.

— Когда выезжаем?

— Дай мне двадцать минут? — говорит она.

— Конечно, скоро буду в доме.

— И, Гарри, переодень рубашку. От тебя воняет лошадью и навозом.

Ну окей...

Я качаю головой и заканчиваю уборку в амбаре, раскладываю пару тюков сена для телок. Они вмиг с ним расправляются, и я направляюсь в дом, чтобы переодеться перед поездкой в закусочную.

Вот это да...

Что-то тут мама затеяла?

Я провожу рукой по деревянной панели приборной доски. Пусть старая, зато классика. Да и, если подумать, это единственная вещь, которую мне подарил старик, и к которой у меня нет ни злости, ни отвращения. Я даю движку поработать на холостом ходу, сижу в чистой одежде и жду, пока мама спускается с крыльца. Она запирает дверь и торопится к машине.

— Куда такая спешка? — спрашиваю я.

— Ох…

Она садится на пассажирское сиденье и начинает поправлять волосы, доставая из огромной сумки маленькое зеркальце. Даже под пятьдесят она всё ещё красива. Её синие глаза, которые она передала мне, сейчас светятся от волнения, пока она приглаживает каштановые волосы с седыми прядями.

— Уже напудрилась, Ваше Высочество?

Она лучезарно улыбается, кивает и пристёгивается.

— Да, поехали.

— С чего такая суета? — спрашиваю я, отъезжая от дома и переключаясь на передачу.

— Ничего особенного.

Я бросаю на неё косой взгляд, приподнимаю бровь.

— Забудь, — она хлопает по сумке и делает вид, будто становится серьёзной.

— Как скажешь.

Она смотрит в окно. Я везу нас в город и паркуюсь у продуктового. Так проще потом донести покупки. Глушу мотор.

— Хочешь, я с тобой пойду? Картошку понесу, муку?

— Эм, нет, я справлюсь.

Она уже выскакивает из машины, пока я ещё даже не открыл дверь.

— Приятного тебе обеда в закусочной! — кричит она, уже удаляясь по улице.

Что? Она что, жаркое сожгла? Я хватаю шляпу с сиденья и направляюсь по Главной улице.

Люди здороваются со мной, пока я приближаюсь к «Закусочной Дарлы». Колокольчик звякает, когда я вхожу, и я осматриваю своё привычное место, проверяя, свободно ли. Свободно. Я иду туда и плюхаюсь в угол, лицом от стойки. Не хочу никого видеть. И чтобы меня тоже не видели. Снимаю шляпу и кладу на сиденье рядом.

Место битком. Болтовня, звяканье посуды, шум кофейника — всё перемешалось в родной гул закусочной, который почему-то меня успокаивает. Мать была права — это одно из моих любимых мест. Официантки мелькают в своих персиковых платьях и белых фартуках. Всё здесь словно из фильма пятидесятых.

— Твоё место свободно, — говорит Синтия, обращаясь к другой официантке.

Это плохо, что я так часто бываю здесь, что узнаю каждую из них по голосу?

«Персиковая» появляется рядом со мной.

— Кофе, милый? — говорит она, останавливаясь возле стола.

Голос новый… но до боли знакомый.

Стоит произвести хорошее впечатление — я ведь тут почти живу. Я вздыхаю и бурчу.

— А зачем бы я тогда сюда пришёл?

Решив, что это не лучшая реплика для знакомства, добавляю:

— Да, пожалуйста. — Поднимаю взгляд. — И как обычно…

Наши взгляды встречаются.

Я не видел этих глаз больше десяти лет.

Шок на её лице.

Кофейник выскальзывает из рук.

Стекло и кипящий чёрный кофе взрываются на красно-серой плитке под ногами.

Я давлюсь воздухом.

— Луиза… — сиплю я.

— Га… — Её лицо искажается. Она разворачивается на месте и пулей улетает за стойку.

Блядь.