Истинный север

Глава 22

Гарри

Проволока обжигает ладони. Я чувствую это по волдырям и вонючему запаху обугленной кожи. Руки онемели. А в голове такая каша, будто сердце порезано на куски. Каждую секунду меня накрывают новые, мучительные мысли. Одни — из серии «а что, если бы». Другие — это мечты и надежды, которые умерли вместе с мамой вчера.

Мой единственный свет — луна, да тихое мычание коров за домом, что напоминает: я не сплю. Это не кошмар. Это реальность. Жестокая. Жгучая. Такая, что от неё не спастись.

— Гарри?

Её голос вплетается в затуманенное сознание.

Я дёргаю проволоку. Она срывается с опоры. Ещё одна — срезана, болтается. Я тяну её с такой силой, словно она виновата во всех дерьмовых вещах, что случились в моей жизни.

— Гаррисон Роулинс, ты же себе что-нибудь сломаешь... — Голос мягкий, уносимый ночным ветром. За спиной хрустит трава. Что-то тёплое и нежное ложится мне на плечо.

Проволока выпадает из рук.

Её силуэт обнимает меня сзади.

Луиза.

— Что ты здесь делаешь? — спрашивает она тихо.

Ком застревает в горле так крепко, что больно.

Её лоб прижимается к моей спине, тёплое дыхание касается позвоночника. Руки повисли вдоль тела, слёзы жгут щёки, но ветер тут же их уносит. Душа моя выдает новые, без конца. Они катятся по лицу, по щетине.

С тех пор как увезли маму, Луиза не отходила от меня ни на шаг. Я вижу, как у неё на глазах ломается сердце — так же, как у меня. Это написано у неё на лице. Но я не могу найти в себе сил утешить её. Потому что, если я это сделаю, всё станет по-настоящему. А я и так тону, задыхаюсь. Не хочу утянуть Лу за собой.

Мой корабль идёт ко дну.

И это уже не остановить.

Она тяжело вздыхает, и её руки отпускают меня. Лу обходит и встаёт передо мной. Я заставляю себя поднять взгляд. Её подбородок дрожит, но она всё равно берёт моё лицо в ладони.

— Вернись в постель, Гарри.

Я бросаю взгляд на перекошенный забор. Проволока, которую я срезал и пытался натянуть обратно.

— Не могу, — выдыхаю наконец.

Она говорит о той самой пустой кровати, в которой я сплю один, пока она лежит на диване.

Нет уж. Не хочу. Не сейчас.

— Тебе лучше уйти. У тебя утром смена.

Её брови сдвигаются, губы сжимаются в тонкую линию.

— Я не уйду, слышишь? Ни сейчас, ни потом. И уж точно не ради завтраков в закусочной.

Её голос твёрдый, как у человека, который пробился к чему-то сквозь боль и не собирается сдаваться.

— Как хочешь. Мне надо закончить.

— Тогда я помогу. — Она смотрит на покосившийся забор.

На ней моя старая рабочая рубашка вместо ночной сорочки, голые ноги покрыты мурашками, волосы растрёпаны и спадают на плечи.

— Вернись в дом, Луиза.

Она поднимает плоскогубцы и зажимает ими верхнюю проволоку чуть дальше закреплённого участка. Дёргает под углом, и та возвращается на место.

— Луиза...

— Я не уйду. Если тебе нужно чинить этот забор, значит, мы будем его чинить.

Её тело сотрясает дрожь, но она упрямо держится, подбородок поднят.

— Да чтоб тебя, женщина. Вернись в дом. Я не прошу.

— А я тоже не прошу, — огрызается она, делая шаг ко мне.

И вот мы стоим, как два упрямца, в поле посреди ночи, за несколько часов до рассвета. Самый нелепый спор в мире. А передо мной — единственная женщина, которая когда-либо держала моё сердце в своих руках. И сейчас она стоит рядом, борется за меня, в мой самый тёмный, самый разрушительный момент.

И я не могу любить её сильнее, чем сейчас.

— Как скажешь, капитан, — произношу я, забираю плоскогубцы из её руки и прижимаю к себе.

Инструмент падает на землю, когда она шепчет:

— Я серьёзно, Гарри. Я с тобой.

Кофе остывает в кружке, зажатой между ладонями. Я сижу во главе стола, а Луиза переворачивает панкейки на сковороде. Есть мне не хочется. Но она настаивает. Поэтому на сковородке шкварчат черничные панкейки — мои любимые с пяти лет.

Солнце только начинает подниматься над горами, когда передо мной оказывается целая гора. Лу опускается на стул слева от меня и накладывает порцию, которой бы хватило на целый взвод морпехов. Я не возражаю. Это в сто раз лучше, чем если бы её тут не было. Лучше, чем быть с этим горем наедине.

— Вот, сироп, — Луиза подаёт мне стеклянную бутылку с кленовым сиропом, наклонившись вперёд.

Я накрываю её руку своей, останавливая движение, и ловлю взгляд. Хочу, чтобы она знала, как много для меня значит её присутствие. Как сильно я хочу, чтобы это стало нашей нормой.

Нашей жизнью.

— Спасибо, милая, — выдавливаю я, голос срывается после вчерашнего.

— Я бы не была нигде, кроме как рядом с тобой, — отвечает она, мягко улыбаясь и возвращаясь к своей тарелке.

Она выглядит уставшей. На ней до сих пор моя старая рабочая рубашка и кроме неё и трусиков, ничего.

Как будто почувствовав мой взгляд, она выпрямляется.

— Я пойду переоденусь.

Я снова накрываю её ладонь своей.

— Не надо.

— Гарри... — почти шепчет она, голос дрожит.

— Мне нужно, чтобы ты сейчас была просто собой, Лу. Не думала о том, как правильно. Или что будет завтра, через неделю или даже через год.

Она прикусывает губу и смотрит на тарелку.

Я знаю этот взгляд.

Она что-то скрывает. И я не уверен, хватит ли у меня сил это услышать сегодня.

Но, к моему удивлению, она просто продолжает есть. Я тоже беру вилку, не чувствуя вкуса. Но хоть какая-то передышка от той боли, что грызёт изнутри.

— Я серьёзно говорила, — говорит Луиза между укусами.

— О чём именно? — спрашиваю, жуя.

— Я остаюсь.

Я замираю, не дожевывая.

Она снова опускает глаза на еду, разрезает панкейк и поддевает кусочек вилкой.

Я с трудом сглатываю. Если она остаётся из-за того, что случилось с мамой...

— Мне нужно тебе кое-что сказать. Но я боюсь. И не знаю, получится ли...

Я кладу приборы на тарелку.

Теперь она привлекла всё моё внимание.

— Ну?

Её лицо слегка сникает, и я мягко смотрю на неё.

— Я... — она ёрзает, смотрит в потолок. — Я сделала предложение по поводу ресторана.

Я откидываюсь на спинку стула.

Вот этого я не ожидал.

Смотрю на неё в молчании. Луиза то горячая, то холодная с этим городком с того самого дня, как снова появилась тут. Да и с людьми, как повезёт. Со мной… ну, у нас тоже было всякое. Но ресторан? Это серьёзное решение.

Это значит — остаться.

— Скажи хоть что-нибудь, Гарри, — пальцы у неё сжались на вилке, и, клянусь, она сейчас задерживает дыхание.

— Ты имеешь в виду Mama's Place? В Льюистауне?

Она выдыхает, улыбаясь криво.

— Он самый.

Я ошарашен. Но приятно. Слова крутятся в горле, но ни одно не кажется подходящим. Поэтому я просто говорю:

— Иди сюда.

И через секунду Луиза Мэй уже у меня на коленях. Я не могу вынести, как она сейчас на меня смотрит. Надежда смешалась с тревогой в её зелёных глазах.

— Я ничего не знаю о бизнесе, — признаётся она. — Так что я надеялась, что ты мне поможешь.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе с рестораном? Когда ты вступаешь в дело?

Она рассказывает о разговоре с Манчини. Я слушаю каждое слово. Гордость распирает изнутри. Но её сразу сменяет осознание — Луиза остаётся.

Навсегда.

Ирония судьбы. Я теряю одну великую женщину — ту, что была со мной все двадцать восемь лет. И обретаю шанс провести остаток жизни с единственной, кто по-настоящему держит моё сердце.

Без остатка. Навсегда.

— Сейчас, на фоне всего, с твоей мамой... Это, наверное, не время, — шепчет она.

Я качаю головой.

— Луиза, идеального времени не существует. Я тому живое подтверждение. И потом... Ма хотела бы этого. Для тебя. Для нас.

Нас.

Лицо Лу замирает, и я боюсь, что зашёл слишком далеко. Но её ладони обхватывают моё лицо, губы касаются моих, едва слышно выдыхая это слово:

— Нас.

Я впиваюсь в её губы, как мужчина, который слишком много чувствовал и слишком долго ждал. Поднимаю её на руки, но в этот момент она зевает так, что кажется, проглотит полмира. Я касаюсь лбом её лба.

— Ванна и кровать, малышка. Ты и так слишком много сделала для этого мужчины за один день.

— Только если ты тоже пойдёшь.

— Сомневаюсь, что мы оба влезем на диван.

Она качает головой.

— Никакого дивана?

— Никакого дивана, — выдыхает она, и зелёные глаза вдруг наполняются такой глубиной, что у меня перехватывает дыхание.

Забыв про панкейки, я иду в ванную. Усаживаю Лу на край раковины и включаю душ. Когда пар и тепло заполняют тесное пространство, я избавляю её от старой рабочей рубашки. В одних только трусиках, она доводит меня до предела. Но стоит мне заметить тёмные круги под её глазами и я мягко завожу её под струи горячей воды.

Когда мы оба вымыты, я нахожу для неё ещё одну из своих чистых рубашек, поднимаю её на руки и укладываю на правую сторону кровати. Туда, где ей самое место.

Подхожу к окну и задвигаю шторы. Когда оборачиваюсь, чтобы лечь рядом, вижу — она уже спит. Я забираюсь за ней и обнимаю, укрывая своим телом.

Из её губ вырывается тихий, едва слышный звук, она подаётся назад, ближе ко мне. Я зарываюсь лицом в её волосы и шепчу благодарность тому высшему, о котором Ма всегда говорила, разговаривая с деревьями. За то, что Луиза снова в моей жизни.

Теперь навсегда.

Сердце сжимается от потери матери, и я прижимаю Лу крепче. Нереально думать, что теперь её нет за той самой дверью в конце коридора, как было всегда. Будто жизнь решила: слишком уж мне везло. Нельзя было оставить и Ма, и Луизу.

Мысль о том, что Ма никогда не увидит нас вместе, не узнает, какой жизнью я хочу жить с Лу, жжёт изнутри. Слёзы впитываются в подушку, и я не сдерживаю их. Я держусь за Лу. За свой спасательный круг.

Сон подступает, и я позволяю ему унести меня. Пусть весь остальной мир подождёт.