Измена. Ты моя тайна...

Глава 17

Когда увидел ее в приемном покое такую безумную, растрепанную, непонятно во что одетую, думал с Машей, что случилось. Охватил беглым взглядом на предмет травм, крови, но ничего. Только смертельно-бледное лицо, глаза на пол лица. Дрожит, что-то невнятно бормочет. Вижу, что к обмороку дело идет. Еле на ногах стоит. Повисла на мне, за халат держится и бред несет.

— Дочь свою спаси, пожалуйста! — умоляет меня, а у самой в глазах паника и страх.

— С тобой все в порядке? — первое, что приходит на ум, — Ты бредишь, что ли?

— Потом, пожалуйста, просто знай, что это твоя дочь, — рыдает Маша, а я реально думаю, что она не в себе.

— Какая дочь? Ты с ума сошла?!

— Пожалуйста, Матвей, — заламывает Маша руки.

— Разберемся, — сухо отвечаю ей и иду к каталке, а там девочка лежит.

Волосы светлые, как у Маши, кудрявятся. На щечках лихорадочный румянец.

— Что тут у нас? — спрашиваю, а сам осматриваю ребенка.

— Высокая температура, рвота, острая боль, подозрение на аппендицит, — быстро докладывает врач скорой, — Сказали к вам везти, принимаете?

— Кто сказал? — ощупываю животик девочки, приподняв розовую маечку с зайчиком.

— Бабушка, — указывает на пожилую женщину, что стоит чуть в стороне, опираясь на стену.

— Женщину осмотрите, — даю указание медсестре, чтобы присмотрела за бабушкой. Инфаркта мне только не хватает тут для полного счастья.

На девочке пижамные штанишки с бантиками, маечка и кофта. Бросаю взгляд на лицо ребенка, машинально ищу черты похожие на меня маленького. Да брось, Агафонов, ты с ума сошел? Какой еще ребенок?

— Сколько ей?

— Четыре.

Бл**! Да ладно. Сходится? По срокам да, но вот по моральным принципам ни хрена.

— Мам, мам… — хнычет девочка, а Маша смахивает слезы. Улыбается через силу. Ребенок тянет к ней маленькие ручки, в больших голубых глазах испуг и крупные слезы затопили.

— Бусиночка моя, мама тут, — обнимает девочку Маша. Целует дочке щечки, губами лоб пробует, — Животик болит?

— Дааа, — жалобно стонет девочка, обнимая мать за плечи, скрывая личико у Маши на груди.

Меня что-то дергает внутри, словно сердце как-то пополам надорвалось и забилось с утроенной силой. Моя?! Дочь, моя?!

— Ей больно! — оборачивается ко мне Маша, а во взгляде столько обиды, будто я виноват в этой самой боли.

Быстро даю распоряжение подготовить на всякий случай операционную, вызвать анестезиолога и остальных, отправляю девочку на УЗИ и рентген. Отлепляю Машу от дочери, но она снова у каталки.

— Мама здесь, бусинка, сейчас мы с тобой пойдем. Посмотрим твой животик в телевизоре, да?

Девочка кивает, морщась от боли, а меня словно режут по живому. Ребенка увозят, Маша срывается следом, но я подхватываю ее под локоть и буквально тащу к себе в кабинет. Ее мама сидит на диванчике в приемном покое и смотрит обеспокоенно нам в след.

— У тебя пять минут, чтобы все мне объяснить, — рыкаю на Машу, а та начинает частить.

— Не сейчас, Матвей, прошу. Я должна быть с ней, пожалуйста! — умоляет меня Маша, снова дергаясь к дверям кабинета.

— Хорошо, — стягиваю пальцами переносицу, пытаясь прийти в себя, — Да, я понял потом.

— Прошу, я потом все объясню, но сейчас я нужна Бусинке, — срывается из кабинета Маша, убегая к дочери.

Буквально пять минут стою у окна, пытаясь как-то успокоить хаос в голове, и иду за ними. Далее все быстро, УЗИ, рентген, анализы, успокаивающее для обеих и готовим к операции. Острый аппендицит. Вроде бы для меня, как хирурга ничего сложного. Плевая операция, по сути. Но бл*** как штормит! Дочь резать! Нет, я могу, конечно, могу. Сделаю все, отключусь на время. Но как?! Представляю, что это правда мой ребенок, ни чужой, ни чей-то. Да будь девочка дочерью любого другого мужика, я бы так не волновался. А если Маша сказала правду? Короче, загнал себя, еле вывез уже перед самой операцией.

Девочка уже спит, заплаканное личико, сжатые от боли губешки. Хорошенькая какая. Моя? Правда, моя?!

Делаю все на пределе аккуратно, быстро, максимально сосредоточенно. Любого другого я бы спокойно прооперировал, но здесь ребенок, причем мой ребенок. Однако отбрасываю все мысли и делаю то, что должен. Разберусь со всем этим потом.

— Стабильно, — докладывает ассистент, что на мониторах, — Вовремя.

— Вовремя, — соглашаюсь с ним. Еще немного и прорвался бы. А это уже опасно. Если бы что случилось, я даже не узнал, что у меня была дочь, или узнал? Убью мамашу, как только из операционной выйду, сразу прибью.

Заканчиваем, и я выхожу из операционной. Маша нарезает круги по коридору и сразу бежит ко мне. Складываю руки на груди, и она практически врезается в мой взбешенный взгляд.

— Что? Как она? — голос дрожит, сама бледная.

— Все хорошо, побудет ночь в реанимации.

— Почему там? — пугается она еще больше.

— Мариванна ты совсем от переживаний все мозги растеряла? — рычу на нее, — Ребенок, да еще и маленький, я ее должен сразу в палату отправить?

— Ты прав, прав, я ничего не соображаю, — закрывает руками лицо и рыдает.

— Понятно, пошли, — подхватываю ее под локоть и буквально тащу за собой, но Маша упирается.

— Нет, я туда, — указывает рукой на реанимацию, — Я с дочерью должна быть.

— Сейчас нельзя, подожди полчаса.

— Ладно, я здесь подожду, — вырывается из моих рук и снова идет к дверям.

Перехватываю ее за талию и притягиваю к себе, легонько встряхиваю.

— Там все нормально, слышишь, успокойся!

Мотает упрямо головой, вздрагивает от моего гневного рычания.

— Да мне плевать, что ты там хочешь?! Поняла? Сейчас идешь за мной в кабинет и рассказываешь, какого черта ты скрыла от меня свою беременность? Какое право ты имела ничего мне не сообщать? Если бы я не приехал и не работал здесь, так бы и не узнал, что у меня есть дочь?!

Трясу ее за плечи, хочу проникнуть прямо в душу, всматриваясь в испуганные, полные слез глаза. Ну что ты за женщина, мать твою.

— Как ты могла скрыть такое?! Идем, пока все мне не расскажешь, даже не думай попасть в реанимацию. Я запрещаю, слышишь? И учти, я на пределе. Такие новости не бросают вот так! И только попробуй соскочить. Никакого вранья больше, Мариванна. Идем!

Беру ее снова за руку и крепко держу, пока идем в мой кабинет. Не сбежишь теперь и не отвертишься.