Измена. Ты моя тайна...

Глава 43

Матвей появился у меня только поздно вечером. Любимов уже ушел, строго наказав мне даже не пытаться заговорить, не мычать, не пыхтеть, короче не издавать никаких звуков.

— Хочешь просрать всю операцию? Велком, можешь сразу поорать во все горло, — заявил мне Сергей на прощание, покидая мою палату. Вот вредный какой и как с ним только Ритка живет? Как будто я пыталась хоть звук произнести.

Но насчет Риты, я, конечно, пошутила, счастливее семьи я еще не видела, а уж веселья там было! Что Любимов, что Рита без смеха жить не могут. Нет, они не легкомысленные и неглупые, просто получается у них так. Любимов с юмором, где в основном проскальзывает цинизм, а Рита сглаживает его острые шуточки. Дополняют друг друга.

Горло болело и, несмотря на обезболивающее, я все же чувствовала себя прескверно, но вид Матвея, который появился у меня в палате ближе к обеду, был еще хуже. Тяну к нему руку, чтобы хоть как-то успокоить, а он как ребенок, что нуждается в сочувствии. Хочет, чтобы его пожалели, дали надежду. Прикладывает мою ладонь к своему лицу, целует, едва касаясь губами.

— Мама в реанимации, — тихо произносит Матвей, кладет голову мне на живот.

В палате тихо, обход уже был, обед тоже. Пациенты разбрелись по своим палатам, и в коридоре клиники никто не бродит. Даже медперсонал притих.

— Готовим к новой операции, у нее дисфункция аортального клапана. Ты знаешь, что это значит, нужна повторная операция по протезированию. Я боюсь мама не вывезет, — Матвей ненадолго замолкает, смотрит в окно, — Она так не хотела делать эту операцию, а я настаивал. Возможно, не стоило этого делать. Иногда лучше не вмешиваться в жизнь человека, а дать ему жить, как он того хочет. А сейчас я дал ей надежду, а не исполнил обещания. Сам укоротил жизнь матери.

Рукой веду по его лицу и за подбородок поднимаю к себе. Твердо глядя в глаза, качаю отрицательно головой. Хочу донести до него свои слова, что это не его вина.

— Да знаю я, — отмахивается Матвей, понимая меня без слов, — Но так бы она еще год может, протянула, а сейчас…

Сержусь, но сказать ничего не могу, помню указания Любимова. Просто накрываю ладошкой губы Матвея, чтобы замолчал. И он молчит, лишь вздыхает, целует мне пальчики, закрыв глаза. От этой ласки по телу разливается тепло, а на душе бабочки летают. И вроде бы не время сейчас, а как их усмирить?

Мне очень жаль Татьяну Семеновну, жаль, что так получилось. Но я почему-то верю, что все будет хорошо. Да, пройдет время, и восстановление будет тяжелее, чем могло бы быть. Учитывая возраст, организм уже не молодой. Однако всегда есть крохотный шанс. Так случилось со мной, я выжила вопреки прогнозам, а Татьяне Семеновне теперь есть ради кого жить. Нельзя ей пока умирать.

Матвей засопел, выключился, обнимая руками меня за талию и уткнувшись носом в живот. А я машинально глажу его по голове, успокаиваю как ребенка. Сколько он не спал? Вначале я, потом мама. Измотали мы нашего мужчину до предела. Пусть немного поспит.

Следующие дни тянутся невыносимо долго. Маму Матвея еще раз прооперировали и пока держат в медикаментозной коме и на ИВЛ. Мне освободили от повязок шею, и Вера принесла из дома маленькое зеркальце. Они с моей мамой добрались до клиники на такси и теперь сидели у меня в палате. А я рассматривала небольшие проколы, что уже начали заживать на моей шее, возможно, не останется и следов, как сказал хирург. Через несколько дней я должна буду начать занятия по восстановлению связок и если получится, то вскоре смогу произнести первые слова. В уме я помню их произношение, а вот получится ли голосом, не уверена.

— Матвей вообще не приходит? — недовольно ворчит мама, она все еще не может его принять, хотя стала относиться к нему чуть лучше. Считает, что Матвей легкомысленный и необязательный человек, — В доме этом сидим одни, страшно.

Продолжает она, поправляя на мне одеяло. Вера сидит рядом на стуле и разложила на прикроватной тумбочке бумагу и карандаши, что-то рисует.

— Нет, я не против, что он столько делает для вас, но как за все это платить? — продолжает ворчать мама, — Появился вчера поздно вечером, забрал какую-то свою одежду и снова ушел из дома. Куда вот он ушел на ночь глядя? Не в больнице же ночевал? Татьяна в реанимации, где он ходит?

Я слушаю ее ворчание в пол-уха. Матвей вчера был на ночном дежурстве. Любимов занят днем по горло, осматривает и оперирует больных, уезжает чуть раньше, готовится к возвращению домой Риты и детей. Подруга после кесарева сечения, ей еще самой нужна будет помощь. Одна с детьми не справится. Из Берлина должна прилететь мама Сергея, она поможет, да и Лилька обещала приезжать через день. Все сплотились, одна я пока лежу и ничего не делаю.

— Сколько денег, дочка! — продолжает причитать мама, — Ты хотя бы представляешь, сколько стоила твоя операция?! А еще эта, которая на связки? Я, конечно, понимаю Сергея. Он привык к таким масштабам. Но можно было позвать другого врача, менее известного. Мы же в жизни не расплатимся! Я тут подумала, что продам свой дом, узнала, сколько он может стоить. Оказалось, я даже третью часть не оплачу. Опять же отдельная палата, сиделки, как за все это расплачиваться? А если этот ваш депутат ни копейки не даст, нас что, посадят за долги?

Мама, как обычно, в своем репертуаре. Пришла, даже не спросила, как я себя чувствую. Просто села и начала капать на нервы. Интересно, что я могла сделать, будучи в коме? Встать и сказать: отвезите меня домой, лучше там умру? А сейчас, когда я даже ответить не могу, что я должна?

— Бросать тебе надо этого Матвея, — выдает свое решение мама, — Ничего у вас с ним хорошего не будет. Так и будет по бабам таскаться. Я до сих пор не верю, что это не его бывшая все организовала. Наверняка подмазали кого нужно, а от тебя все скрыли. Если нет, то почему тогда этот депутат ни разу не пришел и не посмотрел, как у тебя дела? Да и денег он не даст, такие ворованным не делятся.

— Тук-тук, можно? — в палату заглядывает мужчина. Я его как-то смутно помню, но он мне точно знаком, — Мария Ивановна, а я вам тут привел виновника вашего положения, — он сторонится и пропускает в палату невысокого толстенького мужчину в дорогом сером костюме. За ним идет амбал в черном пиджаке и джинсах, в руках несет огромную корзину с алыми розами.

— Помните меня? — подходит к кровати тот, кто мне смутно знаком, — Я, Брагин Степан Владимирович, — представляется он, а я вспоминаю. Ну, конечно, всемогущий Брагин, нагулявший ребенка от сестры Риты. Мы не сказать, что друзья, но Любимовы относятся к Брагину хорошо, Рита отзывается о нем всегда тепло и душевно. Интересно, а ему-то, что тут нужно?