Измена. Ты моя тайна...

Глава 42

Врач поправляет надо мной яркую лампу, что слепит глаза.

— Ничего не бойся, Маш, я рядом, — произносит Матвей, что стоит за моей головой.

Я лежу на операционном столе, передо мной ширма, что огораживает все остальное, начиная от моих губ и ниже. Боюсь ужасно, но врач, которого для меня нашел профессор Виноградский, внушил мне доверие. Одно дело доверять, а другое дело — вот так лежать, пока в твоем горле ковыряются. Хирург-фониатр, примерно такого же возраста, как Виноградский, долго смотрел снимки моего горла, цокал языком, слушал Любимова.

Матвей и Сергей подробно обсуждали с Игорем Михайловичем Сиваковым, как лучше восстановить мою речь, совершенно не обращая на меня внимания. Так что я слышала все нюансы будущей операции. Сиваков был против местного наркоза, а Любимов стоял на своем.

— Сергей Геннадьевич, вы профессионал в своей области, а я в своей, — горячился Сиваков, высокий, худой, седой на всю голову, — Мне же нужно залезть к ней в горло глубоко, возможно, будет больно. Местный наркоз не покроет такую площадь.

— Уколем глубже, — сопротивляется Любимов, — Нельзя ей сейчас общий, Игорь Михайлович.

— Да вижу, — с досадой отвечает Сиваков, — Потерпишь?

Все поворачиваются ко мне, а я от страха неожиданно киваю.

— Я ее держать буду, — сообщает радостно Матвей, отчего получает от меня гневный взгляд, — Упс.

Замолкает, смотрит виновато. Завтра операция у Татьяны Семеновны, сегодня у меня. Как он вообще со всем этим справляется? Привез меня в больницу, в отделение лор-хирургии и сидит тут со мной целый день. Я его уже и прогоняла, чтобы побыл с матерью, но Матвей упирается, говорит, что на ночь к ней поедет. Причем Татьяна Семеновна в другой больнице, уже в кардиологии. Мне его очень жалко, особенно последнее время. Я вижу, как он устает. Да и Любимов сейчас ему не помощник, Риту положили к нам в клинику на сохранение. Последние дни идут, а она двоих носит. Резко упал гемоглобин, Изольда перестраховывается, а дома у Любимовых считай еще двое детей. Но на все мои просьбы и уговоры Матвей не реагирует, просто молча делает свое дело.

— Ничего, Маша, потом домой поедем, я уже и кровать специальную поставил, чтобы ты могла садиться. Выпросил у нашего завхоза старую, — радостно заявляет Матвей, а у меня слезы на глаза наворачиваются, — Игорь Михайлович, может, у нее что со слезными протоками? Постоянно плачет, посмотрите?

Сиваков хмыкает, продолжает ощупывать мое горло, заглядывает внутрь. Затем снова говорит Любимову и Матвею, что и как будет делать. Я уже не слушаю, смотрю в окно, где вовсю валит белый и пушистый снег и так мне сказать об этом хочется. Передать красоту пушистых снежинок словами, что я, и потерпеть уже готова. Дайте мне возможность говорить, я на все согласна.

И вот день операции. Чувствую, как горло мажут прохладным раствором, затем обкалывают, вливая анестезию. Кожа становится словно деревянная, а язык по ощущениям больше в два раза. В горло встает расширитель, который я уже чувствую смутно.

— Здесь и здесь сделаю небольшой прокол, будет не видно, — показывает мне на коже Сиваков. Взгляд внимательный, сосредоточенный. Его пальцы не ощущаю, но все равно киваю.

Закрываю глаза, сжимая что есть силы руку Матвея. В ответ теплое и крепкое пожатие. Я успокаиваюсь. Пока мне не больно, но даже если и начнется, я потерплю, обещаю сама себе.

Ошиблась я. Через какое-то время боль пришла. Словно внутри горла меня резали на живую. Сдерживаюсь, чтобы не дергаться, и пытаюсь лежать спокойно. Лишь сжимаю руку Матвея еще крепче, а по щекам слезы опять текут, но я их не могу остановить.

— Ей больно? — с тревогой спрашивает Матвей, который кидает взгляд на мое лицо.

— Больно, — соглашается Сиваков.

Мне кажется, что операция длится уже несколько часов, хотя на самом деле проходит почти час, когда Игорь Михайлович поднимает руки в перчатках.

— Молодец, — улыбается он мне, а меня неожиданно вырубает.

Нет, я не теряю сознание, просто падаю в сон, совершенно независимо от меня.

Просыпаюсь лишь через сутки, когда около меня сидит почему-то Любимов. Поднимаю на него тревожный взгляд.

— Только не пытайся ничего говорить, звонкоголосая ты наша, — хмыкает Сергей, — Операция прошла хорошо, тебя вырубило почти на сутки. Вера у нас дома, как и твоя мама. Матвей дежурит в больнице у Татьяны Семеновны.

Широко раскрываю глаза. Как же мне не хватает моего голоса, чтобы спросить все.

— Вижу, что любопытство родилось раньше тебя, — усмехается Сергей, — Так с чего начнем? Пиво опять подорожало на десять рублей, мое любимое, ирландский эль.

Возмущенно дергаю к нему рукой.

— Да ладно, понял я уже, — ржет издеватель, — Ритка вчера родила, а я тут сижу, жду, пока ты выспишься. Сын и дочка у нас.

Сергей такой довольный, что я улыбаюсь, хотя у меня все стянуто бинтами, и он не видит мою улыбку. Но по глазам видно.

— Я вот еще не решил, как мы их назовем, — задумчиво произносит Сергей, — Мне лично нравится имя Халк и Гамора, но моя Рита почему-то против. Я думал, втихаря сгонять в загс и получить свидетельства о рождении, но блин… — чешет от досады свой затылок, а глаза такие счастливые!

— Пожалуй, девочку Рите оставлю, пусть ее сама называет, а вот Халк Сергеевич звучит, да?

Хмурюсь, у меня стойкое ощущение, что Сергей мне зубы заговаривает. Нет, я очень рада за свою подругу, но что-то тут не так… И отсутствие Матвея напрягает.

Бросаю сердитый взгляд на Любимова, и тот обреченно вздыхает.

— Ладно, все равно узнаешь. С Татьяной Семеновной все очень плохо, очень…