Измена. Ты моя тайна...

Глава 39

Как я в тот момент сам с ума не сошел, не знаю. Как вытаскивал тело Маши из покореженной машины, не помню. Только помню, что была одна мысль, запустить ее сердце. Мне кто-то помогал, пока я качал безумно грудь, заставляя сердце забиться. Сделать тот главный рывок в ее жизни, чтобы продолжило биться, чтобы жила. И уже неважно, что будет с нами дальше, только живи, родная, умоляю тебя.

Как меня оттаскивали, когда я почувствовал этот слабый толчок, как рвался к ней, забыв про мать в машине, про дочь, которую уже увезла скорая.

И как упал рядом на грязный асфальт, задыхаясь от безумной радости, услышав ответный толчок и едва слышный вздох. Дальше полное безумие, маму на такси домой, не вдаваясь в подробности и обрисовывая на ходу ситуацию на девяносто процентов лучше, чем есть на самом деле.

— Ох, что будет, что будет, — причитала мама, пока я усаживал ее в такси, — Матвей, может, я лучше с тобой поеду? Побуду с Верочкой?

— Мама нет, им обеим сейчас нужна врачебная помощь, я буду переживать за тебя. Пожалуйста, не волнуйся, все будет хорошо. Обещаю.

Мама уезжает, а я снова бегу в машину скорой помощи, даю указания врачам, что суетятся около Маши. Меня через какое-то время практически вытаскивают оттуда, и скорая уносится, моргая мигалками и воя сиреной. А я за ней. Подрезаю, мчусь, боюсь упустить скорую, хотя знаю, куда она направляется.

В приемном покое столпотворение, и я снова куда-то бегу, сопровождаю каталку с Машей. Меня останавливает Любимов, что-то кричит, того и гляди по морде даст. Прошу его дать мне самому оперировать, но меня отстраняют.

Ничего не остается, как сидеть в коридоре, прислонившись к стене и закрыв глаза. Ко мне то и дело обращается знакомый персонал, но я даже не реагирую. Я жду. Мое тело на месте, а душа там, как и все мысли. Я уже знаю, какие травмы у Маши. Несовместимые с жизнью, да. Черепно-мозговая, позвоночник, открытый перелом обеих ног, рука. Если она выживет, то прежней уже не будет никогда. Но я хочу, чтобы Маша выжила. Я сам готов кормить ее с ложечки, сам буду заниматься ее лечением, я ее не брошу, как и Веру. У дочери ситуация намного лучше и когда Любимов выходит из операционной, киваю ему, благодарю взглядом.

— Вера в реанимации побудет пару дней, посмотрим, — садится рядом со мной Сергей и достает из кармана формы сигарету. Прикуривает, откидывает голову на стену, закрывает глаза.

— Здесь нельзя курить, Сергей Геннадьевич, — останавливается около нас старшая медсестра.

— Уйди, — тихо произносит Любимов, и та ретируется.

— Как Маша…

— Остановка, — тихо произносит Сергей, — Виноградский вывел.

Молча сидим, курим. На нас косится персонал, но ничего не говорят.

— Пошли на улицу и правда, что это мы, — встает Сергей, потягиваясь всем телом, — Остается только ждать.

И мы ждем, вначале на скамейке в небольшой аллее у клиники, затем у Сергея в кабинете, где курим одну за другой и почти все время молчим. Мой телефон звонит в кармане брюк, я что-то вру маме, Сергей тоже отвечает, врет Рите, чтобы не волновалась и не приезжала. Врем оба и всем, кроме себя. О Маше не говорим. Да и что тут сказать, если она там в операционной борется за жизнь, а профессор вместе с ней. Если раньше я был благодарен Виноградскому за помощь в своей карьере, то сейчас я просто в бесценном долгу у этого человека. Если Маша выживет, это будет поистине чудо.

Ночь отступает, за окном сереет. Операция идет уже десять часов. Глаза слипаются от бессонной ночи, режет, словно в них насыпали песка. Сергей вырубился, положив руки под голову. Я завидую его сну. Сам не могу отключиться, хотя и не пытался. Мысли о дочери и Маше не дают покоя. Так и сижу в кресле, прикрыв глаза, пока меня за плечо не трогает профессор. Кивает на дверь, и мы молча выходим из кабинета. Руслан Никифорович тоже устал. Глаза ввалились и покраснели, на лице отпечаток от крепления бинокулярной лупы.

В горле пересохло, и язык отказывает мне. Хочу спросить, как прошла операция, и не могу. Слова застряли где-то в голове, не формируются в предложения и теряют смысл.

— Ближайшие сутки все покажут, — понимает мое состояние Виноградский, — Собрал практически по кусочкам, осколки удалил, сосуды, ткани… Сам все понимаешь. Организм молодой, справится. Но, Матвей, прогнозы давать не буду, да и не хочу. Вероятна кома, позвоночник неизвестно, как себя поведет. Если сутки продержится, то останется в реанимации в медицинской коме, а дальше посмотрим по динамике. Сам знаешь, чем грозит кома, потеря речи, памяти, путанное сознание. Насчет позвоночника пока ничего не скажу. В общем, смысла не вижу давать прогноз. Придется ждать.

— Все понимаю, спасибо большое, Руслан Никифорович, — пожимаю руки этому золотому хирургу, — Она выживет, я знаю.

— Ну и отлично, — хлопает меня по плечу Виноградский, — К Стасу заезжай, скучает мальчишка. Не переживай, Лена улетела сегодня утром. Мы с матерью будем рады тебя видеть.

— Заеду, как здесь ситуация прояснится.

— Иди домой, Матвей, у тебя есть сутки, а вот дальше…

— Понял.

Виноградский уходит, а я какое-то время стою посреди коридора. Обдумываю состояние Маши, но все равно никаких решений в голове нет. Да и что я могу решить, когда ничего еще не ясно? Главное жива, а остальное по мере возможности.

Возвращаюсь в кабинет Сергея, чтобы разбудить его и наливаюсь под завязку кофе. Затем собираюсь идти к Вере, но Сергей отправляет меня домой, практически насильно.

— Поезжай, успокой мать и поспи пару часов, — выпроваживает меня из клиники Любимов, — Переоденься, а то всех мне тут распугаешь своим видом.

Я и правда выгляжу как жертва аварии. Руки в засохшей крови, на лице откуда-то царапины, рубашка в кровавых подтеках и порвана.

— Буду держать тебя в курсе, — обещает Сергей.

— Я туда и обратно, переоденусь, чтобы Веру не напугать, когда в себя придет.

— Это до вечера, раньше она не проснется, мы не дадим, — твердо отвечает Сергей, — Да и посмотрим по состоянию, может, продержим до завтра. Иногда спать лучше, чем от боли страдать.

— Спасибо, Серег, — снова сглатываю ком в горле и пожимаю Любимову руку.

— Вали, сказал, — рычит тот, почти выталкивая меня из клиники.

Стою на крыльце, вдыхаю по-утреннему прохладный воздух полной грудью. И решительно иду к своей машине. Не нужен мне никакой сон и покой. Переоденусь, успокою маму и обратно. Чем ближе я к своим девчонкам, тем мне лучше. И им, надеюсь.