Измена. Ты моя тайна...

Глава 31

— Эти женщины меня доконают, — врывается в кухню Матвей и с облегченным вздохом, стекает по стене, приседая на корточки, — Стас, зачем так пугать? Мы половину улицы оббегали, пока тебя искали.

— Вы ругались, — как ни в чем не бывало сообщает мальчик, продолжая лопать сгущенку уже вместе с Верой.

— Тебе же нельзя, аллергия, — стонет Матвей и подпрыгивает к столу, отбирая банку у детей.

— Вкусно, — обиженно смотрят на него дети.

— Что делается, — вытирает слезы мама Матвея, которую я усадила на стул, — И как вот теперь с ним быть? Внук же!

— Мам, прости, — понуро свешивает голову Матвей.

— А мама-то его где?

— Бегает, ищет, — лукавой улыбкой расцветает бывший, — Ничего, ей полезно пар выпустить.

— Нельзя так, Матвей, иди, возвращай свою жену, мало ли. Сейчас весь поселок на ноги поднимет, а у нас тут знаешь как? Недавно мальчонку искали, тоже спрятался от собак где-то и не выходит. Полночи искали.

— Нашли? — сочувствую я. Даже не представляю, чтобы со мной было, если бы Верочка потерялась.

— Нашли, слава богу, за станцией.

— Ладно, я пойду, найду Лену и отвезу ее домой. Шашлык пока отменяется. Нужно поговорить с ее отцом, пусть приструнит дочь. Два года, как разошлись, а она все не успокоится.

— А как же… — Татьяна Семеновна указывает кивком на Стаса, — Он не виноват.

— Не виноват, — пожимает плечами Матвей, — Пошли, бандит, маму искать.

— Пап, а велосипед? — смотрит расстроенными глазенками на него Стас.

— Позже, я тебе новый куплю, — Матвей вытирает Стасу липкие ручонки и губы, ведет на выход.

— Ему бы против аллергии таблетку дать, — беспокоюсь я и выхожу за ними.

— У меня есть в машине, — соглашается Матвей, и они уходят к калитке.

— Вот как бывает, Машенька, — продолжает горевать Татьяна Семеновна, когда я возвращаюсь в дом, набрав все же яблок, — И вроде внук, а на самом деле нет. Мальчонка такой хороший, как к нему относиться?

— Не знаю, — вздыхаю я, принимаясь за яблоки. Чищу от корочки, нарезаю на дольки, — Его мать должна об этом думать, пока она настраивает себя и ребенка таким вот образом, ничего хорошего не выйдет.

— Ох, запутал все Матвей, как разобрать? Это же дети, им за что?

Риторический вопрос, на который я не знаю ответ. Сама теперь и свою вину чувствую. Зачем столько лет скрывала Веру от всех? Чем я лучше этой Лены? Только что не такая истеричка и понимаю, когда нужно остановиться. Или я о себе думаю лучше, чем есть на самом деле?

Матвей уехал, а мы с Татьяной Семеновной провели хороший, душевный вечер. Разговоры не касались наших отношений с Матвеем, но я видела, что его маму волнует это. Однако она деликатно обходила эту тему, стараясь больше говорить про внучку. Вера ей очень понравилась, особенно светлые золотистые волосы.

— Надо же, какие, — восхищалась бабушка кудряшками Веры, — В тебя?

— Возможно, — пожимаю плечами и смотрю на дочь с улыбкой.

— Матвей тоже в детстве почти белый был, а после двенадцать лет стал темнеть. Бороду отрастил. Как басурман ходит, а еще хирург. Они с Сережкой очень похожи, только тот темнее. Рита не твоя, случайно, подруга?

— Моя.

— А что же я тебя на свадьбе у них не видела?

— Я уезжала как раз, меня почти три месяца не было. Мы в Берлине с Матвеем встретились.

— И разошлись, значит, — качает головой Татьяна Семеновна, — Вот как бывает: жизнь разводит, сводит, а плоды остаются.

Это она намекает на нашу дочку. Я понимаю, к чему ведет мама Матвея, но ничего не могу сказать определенного. Слишком у нас все шатко, зыбко. Обид накопилось на годы вперед, что не разгрести. И уступать никто не хочет. А как уступить? Время ушло. Снова все начинать, а по чистому не переписать.

— Мотька он хороший, взрывной немного, что есть, то есть, — продолжает Татьяна Семеновна, — Но если свое, то беречь будет, в обиду не даст. Ты насчет Верочки можешь ему полностью доверять, он детей любит. А уж я, сколько внуков ждала! Когда Стасичек родился, все порывалась к ним съездить, на внука посмотреть. Но, видимо, тогда у них с Леной уже не ладилось. Матвей сам приезжал, а их не привозил. Все отмахивался, то одним, то другим. Только фотографии мне присылал. Я внука и полюбила уже, часть сердца ему отдала, а тут такое! Как можно так? Не знать, от кого ребенка понесла? Это же не картошку в магазине купить, неизвестно что положили в мешок.

— Ну вы скажите, — смеюсь, хотя ситуация та еще, не слишком и радостная, особенно для бабушки.

— Они как развод затеяли, я первым делом спросила, а как же сын? На что Матвей сказал, что как был сыном, так и останется. Вот какой он, полюбил так полюбил. А Ленку не любил он, видно было. Ты вот другое дело. Взгляды какие бросает, горячие. Я хоть и бабка уже, а вижу.

— Да ладно вам, Татьяна Семеновна, — краснею, глазки в пол. Неудобно мне от нее такое слышать, — Да и какие там взгляды, того гляди раздеремся.

— Нет, видно, когда огонь горит, а когда его и не было. Поверь мне, жизнь прожила, — качает головой мама Матвея, — Ну что, Вера, готова наша шарлотка, будем пробовать?

Позже Матвей позвонил и сказал, что останется в Москве на ночь. Вызвали в клинику. Какая-то большая авария, привезли пострадавших, Любимов не справляется.

— Скучать будешь? — голос уставший, но чувствую, что улыбается.

Лежу в нашей комнате, Верочка уже спит, а я обнимаю подушку Матвея, которая еще хранит запах его парфюма.

— Вот еще, — фыркаю, а сама расплываюсь в довольной улыбке.

— Не сбежишь?

— Завтра с первой же электричкой, — обещаю ему, сама собираясь спать до десяти.

— Только попробуй, поймаю и выпорю, — грозит по телефону Матвей.

— Иди, людей спасай, герой-любовник. Женщин по полочкам разложить не можешь и приструнить, — мягко наезжаю на него.

— Ох, доиграешься ты, Мариванна, чувствую, гореть твоя пятая точка будет.

— Когда ты далеко, мне ничего не страшно.

— Проснешься, а я уже приеду, накажу.

— Какие горячие фантазии у вас, как бы ни обожглись там, мечтая об извращениях, — язвлю в ответ.

— Спокойной ночи, Маш, я побежал, — становится серьезным Матвей, — Тут завал.

— Сочувствую, правда. Пусть все хорошо будет.

— Обязательно, — обещает он и отключается, а я еще долго лежу, думаю о том, как там наши мужчины борются за чьи-то жизни. Нельзя быть им плохим, никак нельзя. Хоть и бардак в личной жизни.