Измена. Ты моя тайна...

Глава 38

Любимов

— Готовим две операционных, — врываюсь в свое отделение как вихрь, на ходу отдаю приказы.

Хорошо, что мои коллеги приучены к таким экстренным ситуациям, уже вызвали анестезиологов и операционную группу.

— Сергей Геннадьевич, профессор Виноградский звонил, — как о божестве сообщает мне первая операционная медсестра, что почти бежит со мной рядом, едва поспевая за моим широким шагом, — Подъезжает.

— Отлично, — стягиваю с себя пиджак и иду в свой кабинет. Достаю чистую форму.

Переодеваюсь, стараясь не думать о том, каким сюда приедет Матвей. Мне еще предстоит с ним разговор, я уверен на все сто, что он сам полезет оперировать своих девочек. Нельзя, сейчас ему нельзя никак. На нервяке наделает ошибок.

Первой привозят Веру. Принимаю девочку сам, бегло осматриваю, сопровождаю в кабинет рентгена и УЗИ. Отмечаю, что врачи скорой сработали профессионально, но меня беспокоит дыхание девочки и ее синюшный треугольник у губ. Явно что-то в груди неладно, раз кислорода не хватает. Тороплю узистов, сам смотрю в экран.

В кабинет входит Виноградский. Вот в возрасте человек, а собран, без лишней торопливости. Таким и должен быть профессионал, в любой ситуации.

— Сейчас привезут Машу, маму девочки, — поясняю ему, и тот кивает, ничего не спрашивает. Тоже смотрит на экран УЗИ.

— Тут знаешь, что делать, — говорит мне и я с ним соглашаюсь.

Виноградский уходит готовиться к операции, а я сопровождаю Веру до операционной. Тут в коридоре уже мечется Матвей. В глазах безумие, движения нервные, суетливые. Одежда в беспорядке, с пятнами крови.

— Привез, — сообщает он мне, — Я мигом, переоденусь и сам…

— Нет, ты свои руки видел? — сержусь, взглядом указывая на израненные и все в крови руки Матвея.

— Ерунда, — отмахивается тот.

— Нет, оперировать будет Виноградский, — пытаюсь донести эту информацию до Агафона.

— Нет, я сам, — упирается тот, делая шаг в сторону операционной, куда уже завезли на каталке Машу, — Я должен сам! — кричит Матвей на всю клинику.

— Смотри на меня! — впечатываю Матвея спиной в стену, задираю за волосы голову к себе, смотрю в глаза, — Она выживет, и Вера выживет, слышишь меня?! Ты верить должен, ты же врач!

— Поэтому и не верю! — ударяет меня кулаками по груди Матвей, — Я же вижу все…

— Чудо… Знаешь такое? Происходит непонятно почему. Бывает, знаешь?

— Да, — после секундного молчания выдавливает из себя друг.

— Веришь?

— Пытаюсь, — тихо произносит Матвей.

— Мы сейчас идем в операционные, Виноградский пойдет к Маше, я к Вере. Ты на сто метров, чтобы не подходил. И вообще, отстраняю тебя на ближайшую неделю от всех операций.

— Я могу, ты же знаешь, — произносит Матвей, поднимая на меня злой взгляд, — Оперировать буду.

— Ладно… — задумчиво произношу я, — Но к Маше и дочери не подойдешь, тут пустая голова нужна, а у тебя она слишком эмоциями забита.

— Я смогу ее… Их… — Матвей сглатывает ком в горле и отводит взгляд, — Не смогу, ты прав.

— Вот и сиди в ординаторской, как закончим, сообщу, — отпускаю его плечи, отчего он сползает по стене, закрывает голову руками, — Держись за них из последних сил, сами они пока не могут.

Отхожу, оставляя Матвея в коридоре клиники, и иду в операционную. Виноградский уже моет руки в соседнем боксе. Стена наполовину стеклянная, я его вижу. Кидаю взгляд на суету вокруг тела Маши и тут же выбрасываю ее из своей головы. Вера, у меня главное дочь Матвея. Просматриваю быстро снимки с рентгена и результаты УЗИ внутренних органов. Черт, девочка, как ты вообще еще дышишь.

Мне помогают натянуть перчатки, после обработки рук, маску на лицо, и я вхожу в свою стихию. Тут все мое, все подчиняется мне. Звук приборов, свет, мерцание экранов. Здесь я почти царь и бог, напрямую работаю с этим небесным господином. Против его воли я бессилен, но и побороться могу. Зубами выгрызу, но Веру не отдам. Иначе для чего я вообще сюда вхожу почти каждый день?!

За стеклом Виноградский начинает операцию. Там все сложно, и вряд ли Маша выдержит ее. Черепно-мозговая, позвоночник, все это придется собирать вручную, по осколкам. Мелкие переломы ребер, ног и рук, я уже не принимаю в расчет. Это все срастется, заживет. Но что будет дальше? Овощ? Только не Маша. Пусть она и со своими тараканами в голове, особенно насчет дочери, но нет. Эта женщина должна жить, вопреки всему. Не существовать, а жить.

Стоп, Любимов. Опять отвлекся. Все. Голова отключена от всего вокруг. Только Вера, только это маленькое тело беззащитного ребенка, которому срочно нужна моя помощь, больше ничего. Все остальное потом.

— Скальпель, — произношу я, получая в руку этот острый прибор.

Я с ним сросся, сроднился своей плотью и кровью, не подведи меня, дружок.

— Начали.

Пока идет операция, я отключен от всего мира. Ничто не может пробиться ко мне в голову, ни одна мысль, кроме рабочей. За годы я уже приучил свой мозг отключаться, но сейчас… Я оперировал детей и немало. Всегда старался абстрагироваться от происходящего. Здесь же на столе лежит малышка, дочка Матвея, который сейчас с ума сходит в коридоре клиники. Я просто обязан, должен сохранить ей жизнь.

Вера пострадала не так сильно, как ее мать. Я не стал говорить Матвею, что Маша, скорее всего, не переживет эту ночь. Травмы такие, что выжить просто нереально, а вот Веру я спасу. Сам себе дал такой зарок и иду к этому. У Веры есть все шансы выкарабкаться, и я ей помогу. Иначе грош цена мне как хирургу. Иначе нет там наверху никого, а решаю все только я, здесь и сейчас. И я решил, что эта малышка будет жить.

Краем глаза замечаю суету в соседнем боксе, кидаю взгляд на мониторы. Остановка, прямая линия на экране. Возвращаюсь к своей маленькой пациентке и заканчиваю операцию.

— Стабильно, — сообщает мне операционная медсестра, я слышу в ее голосе восхищение и улыбку. Да, стабильно, малышка будет жить.