Медведев книга 5. Союз

Глава 13 Разговоры за завтраком

В гостиной повисло молчание. А затем домовой насупил брови и невозмутимо заявил:

— С проблемами и после завтрака разобраться можно. На сытый желудок. Давайте за стол. Или я зря старался, выходит? Плясал у плиты с самого утра? Совсем не цените меня, старика. Не уважаете…

Он сокрушенно замотал головой. Мы обменялись короткими взглядами, и я поспешно ответил:

— Ни в коем случае не зря. Уже садимся.

— Вот и хорошо, — победным тоном заявил Никифор и поднял указательный палец. — И за завтраком никаких разговоров о делах.

Я поспешно кивнул, давая понять, что понял, и мы быстро расселись за столом и принялись за завтрак. И едва я только откусил первый кусочек, как мысли о странном соседе быстро ушли на второй план, до того вкусным вышла еда. Домовой же устроился на подоконнике, с видом старого интригана, который выбрал себе особое место «для размышлений». Перед ним стояла небольшая миска, а рядом, вольно развалившись, сидел Мурзик.

Домовой аккуратно делил выпечку и самые вкусные кусочки, разумеется, отдавал пушистому нахалу. Питомец принимал угощение с величайшей нежностью, словно получал не булочку, а знак бесконечного почитания. Он тёрся мордой о пальцы Никифора, прижимался щекой, выражая благодарность, а потом медленно брал кусочек булочки, будто проверял: «А вдруг это иллюзия?».

Я наблюдал за ними и поймал себя на мысли, что этот мелкий хвостатый манипулятор действительно любит домового. Не как источник еды и защиты, а по-настоящему, искренне. Никифор успокаивал его, понимал, разговаривал с ним так, как не умел никто другой. И Мурзик, кажется, ценил это больше, чем хотел бы признать.

Но стоило мне задержать взгляд, как зверёк резко повернулся. Его уши чуть дрогнули, глаза сузились. Он посмотрел на меня так, будто я застал его за чем-то личным. А потом питомец демонстративно фыркнул.

— Владимир Васильевич, — подал голос Никифор, аккуратно покачивая ногой и словно невзначай поправляя миску, — я тут узнал, что вы обещали добыть особенный чай для нашего дорогого Мурзика.

— И кто бы вам мог об этом донести? — усмехнулся Морозов, приподнимая бровь и бросая выразительный взгляд на замершего бельчонка.

Мурзик вздрогнул так резко, будто его уличили в государственной измене. Затем деловито принялся приводить в порядок кисточки на ушах, словно они срочно требовали генеральной чистки.

Домовой, уловив опасность разоблачения, тут же спрыгнул с подоконника и героически загородил собой бельчонка. Брови у него нахмурились так сурово, что любой нормальный человек тут же бы раскаялся, даже не понимая, в чём провинился.

— А что? — с показной беспечностью протянул он. — Неужто не обещали Мурзику чая заморского? Может, я чего перепутал?

Домовой сказал это с такой искренностью, что сходу сложно было понять, защищает ли он бельчонка, прикрывает его интриги или просто наслаждается моментом.

Мурзик же медленно выглянул из-за плеча Никифора, зыркнул на Морозова снизу вверх и сделал самый невинный вид, на какой способна только безобидная белка. При этом глаза зверька хитро поблёскивали, выдавая истинного вдохновителя и переговорщика всего «чайного дела».

И мне вдруг подумалось, что вся гостиная внезапно превратилась в место тайных дипломатических переговоров.

— Никакой ошибки нет, — спокойно ответил Морозов и сунул руку во внутренний карман куртки, которую до этого заботливо повесил на спинку кресла.

Реакция Мурзика была молниеносной. Стоило только ладони воеводы исчезнуть в кармане, как бельчонок, словно лепесток пламени, вспрыгнул на плечо Никифора. При этом он судорожно перебирал лапками, будто пытался на месте прокладывать маршрут к заветной добыче. Глаза у него заблестели как две капли колодезной воды на солнце. Он смотрел на руку Морозова так, словно в ней таился ключ ко всем тайнам мироздания. Ну и один маленький мешочек с орехами.

Когда наконец на свет появился свёрток из цветастой бумаги, Мурзик выдал лёгкий писк восхищения и застыл, прижав лапки к груди. Настолько неподвижно, что казалось: ещё миг, и он начнёт читать молитву этому чайному набору.

— Это тот самый сбор, который не навредит нашему малышу? — мягко поглаживая питомца по голове, осторожно уточнил Никифор.

Домовой говорил ровно, но пальцы у него слегка дрожали, то ли от волнения, то ли потому, что Мурзик сильно вцепился ему в воротник рубахи.

Морозов едва заметно хмыкнул, но в глазах мелькнула теплая насмешка.

— Он и есть, — подтвердил Владимир Васильевич, аккуратно положив покупку на стол, словно представлял гостям редкий трофей. — Если бы не Марина Арсеньевна, мы бы его и не нашли.

— Он просто был неправильно подписан, — беспечно пояснила сестра, словно речь шла о буханке хлеба, а не о редчайшем полезном чае для страдающей белки. — Но я узнала упаковку. Папенька как-то заказывал такой, и я запомнила рисунок на бумаге.

Она слегка улыбнулась.

— Кстати, если он придётся по душе нашему малышу, — добавила Марина, хитро глянув на Мурзика, — то я попрошу приятельницу в столице прислать побольше…

Договорить она не успела. Бельчонок метнулся к ней так стремительно, что даже воздух не успел дрогнуть. Мгновение и он уже сидел у неё на коленях: мягкий, пушистый, сияющий от счастья, как живой комочек солнечного света. Он задрал мордочку и заглянул Марине прямо в глаза. И сделал это преданно, с истинным восторгом, будто она только что пообещала ему личный ореховый рай.

Даже Никифор изумленно крякнул. Такое выражение на мордочке Мурзика он, похоже, видел нечасто.

Сестра же осторожно почесала бельчонка между ушами. За его спиной расправились восхитительные крылья, при виде которых княжна замерла. И в этот момент мне стало совершенно ясно: Марина пала жертвой беличьей манипуляции.

Затем Мурзик, преисполненный решимости охранять своё сокровище, ловко запрыгнул на стол. Двигался он медленно, почти крадучись.

Питомец приблизился к свёртку на расстояние дыхания, остановился, втянул носом воздух и зажмурился так глубоко, будто пытался распознать аромат всеми рецепторами сразу.

И тут случилось чудо: весь его мех встал дыбом. Не просто слегка приподнялся, а превратил зверька в пушистый ёршик для чистки бутылок. Из обычной упитанной белки он мгновенно превратился в объёмный пуховый шар со взглядом стража древних сокровищ.

От избытка чувств Мурзик сердито и звонко чихнул. При этом подпрыгнул на месте и тут же обхватил свёрток лапами, прикрывая его собой, словно охранял от невидимых врагов.

— Всё для тебя, — негромко пообещал Никифор. Домовой аккуратно подхватил и чай, и встревоженного пушистого стража, прижимая к груди так бережно, будто держал беспокойного младенца.

— Никто не претендует на этот сбор, — подтвердил я, стараясь звучать максимально убедительно, чтобы белка не заподозрила дворцовый переворот.

Домовой слегка покраснел от собственного порыва, поглаживая зверька по спине, и смущенно пояснил.

— Мурзик измучился от своей хворобы. Он такой же свой в этом доме, как и все остальные.

С этими словами Никифор направился в сторону кухни, унося белку и чай.

Вскоре до нас донёсся звон посуды и лёгкое журчание воды, сопровождаемый довольным фырканьем белки. Очевидно, Мурзик наблюдал, чтобы чай готовился исключительно по правилам.

— Ну, скоро мы поймём, действительно ли этот отвар поможет нашей алко… белке, — сказал Морозов, и на последнем слове голос у него автоматически понизился до заговорщического шёпота. — Если не поможет, то мне придётся не заходить в дом неделю-другую. Этот мохнатый сумеет настроить против меня даже Никифора.

Я тихо усмехнулся. Угрозы со стороны белки звучали забавно, но, зная Мурзика, они были вполне реальны.

— Зря вы так, — возразила Марина, удобно откинувшись на спинку кресла. — Мне показалось, что домовой у нас чудесный. Такой заботливый и добрый.

Слова прозвучали так искренне и тепло, что я почти почувствовал, как где-то на кухне Никифор заулыбался.

Но Морозов замер. Он повернул голову так резко, будто услышал, что упыри прорвались в дом.

— Домовой? — переспросил мужчина, словно на всякий случай проверял слух.

Я поспешил вмешаться, прежде чем воевода решит устроить допрос с пристрастием прямо здесь, между чайником и булочками.

— Сестра обо всём знает, — спокойно подтвердил я.

Внутри меня, правда, всё немного сжалось: я прекрасно представлял, как Морозов относится к вопросам секретности. Сейчас он мог потребовать от Марины клятву молчания, расписку, три свидетеля и подпись под Законом о неразглашении, желательно кровью.

Но Марина сидела так спокойно, словно разговор о домовых, белках и отварах был для неё не чем-то необычным, а одной из тем светской беседы.

И я только надеялся, что воевода воспримет это спокойно. Но вместо ожидаемого допроса Морозов лишь окинул Марину внимательным, почти хищным взглядом, словно оценивая нового бойца. Потом губы его тронула кривая усмешка.

— Вам придётся держать язык за зубами, когда вернётесь в столицу, — заявил воевода с таким нажимом, что даже стены, кажется, слегка напряглись.

Марина лишь спокойно улыбнулась. Она всю жизнь провела среди столичных слухов и пересудов, и ей трудно было напугать её обязательством молчания.

Но прежде чем кто-либо успел что-то добавить, со стороны лестницы раздался голос:

— Можно подумать, в Петербурге поверят в сказки про нечисть.

Мы обернулись одновременно, будто по команде.

Вера шла мимо нас к кухне, держа перед собой поднос, полный пустых чашек из-под чая. Двигалась она легко, грациозно, будто переносила что-то бесконечно более хрупкое, чем посуда.

— Вы тоже знали? — поражённо спросил я.

Девушка остановилась, чуть повернула голову, ровно настолько, чтобы мы увидели её ироничную усмешку.

— Я здесь родилась, — спокойно напомнила Соколова и, как и воевода, едва заметно усмехнулась. — Конечно, я понимала, что здесь происходит. Но когда уехала из Северска, сумела убедить себя, что всё это мне просто мерещилось. Знаете, как бывает у детей, которые придумывают истории, в которые взрослые не верят.

Она говорила мягко, словно делилась чем-то очень личным, но привычным.

— Но стоило немного здесь обжиться… — продолжила Вера, уже двинувшись к выходу.

Она остановилась в дверном проёме, словно на миг задумалась, стоит ли говорить дальше. Затем всё-таки бросила через плечо не оборачиваясь:

— Я вспомнила то, о чём мама просила не думать. И теперь многое видится мне по-другому.

С этими словами она исчезла в коридоре, растворившись в полумраке.

В гостиной повисло молчание. И я заметил, что Морозов смотрел ей вслед с таким выражением, что я бы никогда не заподозрил его в чём-то подобном. В глазах воеводы появилось нечто вроде печали или сожаления. Мне подумалось, что в недосказанном он увидел судьбу, которую не может изменить.

Но уже через секунду воевода тряхнул головой, словно отгоняя лишние мысли, и его лицо вновь обрело привычную суровую уверенность.

Как будто ничего этого не было: ни признания Веры, ни хрупкой правды, сказанной вполголоса.

— Удивительно, что никто не знает о нечисти, — произнесла Марина, задумчиво постукивая пальцем по подлокотнику. — Она ведь не только здесь обитает, верно?

Она взглянула на воеводу с таким детским любопытством, что даже мне стало интересно, что он сейчас скажет.

Морозов откашлялся, будто готовился читать лекцию и коротко кивнул:

— Всё верно, — спокойно подтвердил он. — Нечисть живёт повсюду. Но только здесь её куда больше, чем в остальной Империи.

Марина придвинулась на самый краешек кресла: так близко, что казалось, ещё чуть-чуть, и она свалится на ковёр от избытка ожидания.

— И почему? — спросила она, глядя на воеводу широко раскрытыми глазами.

Он слегка приподнял бровь, будто удивлялся, что ей никто раньше этого не объяснил.

— Здесь им спокойнее, — ответил он, глядя куда-то в сторону окна, где лениво мерцал солнечный луч. — Вокруг много своих.

Марина моргнула:

— Своих?

— Старший народ, — пояснил он. — Те, кто были здесь до нас. Они ловко отводят глаза тем, кто знать о них не должен.

Он чуть качнул головой, словно прислушиваясь к чему-то давно отзвучавшему:

— За тенью сильного легко прятаться. Люди идут, смотрят — и видят ровно то, что им позволили узреть. Остальное просто… проходит мимо.

Марина слушала, наклонившись вперёд, будто боялась пропустить хоть слово.

— Получается, — протянула она, — что люди и нечисть… давно живут рядом, просто никто этого не замечает?

Морозов медленно кивнул:

— Именно так.

Марина тихо выдохнула — смесь восхищения, лёгкого страха и искренней благодарности за то, что ей открыли маленькую дверцу в огромный, скрытый мир.

А я подумал, что сестре, пожалуй, удивительно идёт это новое восприятие Северска.

Княжество действительно умело менять людей. Иногда мягко, порой резко, но всегда по-своему.

— Зачем? — просто, почти по-детски спросила Марина. — Зачем им прятаться?

Морозов замялся. Он подбирал слова так, чтобы не отпугнуть собеседницу суровой правдой.

— Потому что не всякая нечисть может постоять за себя, — ответил он наконец, чуть смягчив голос. — Не все они сильные. Есть те, кого люди легко могут обидеть.

— Кому это вообще придёт в голову? — искренне удивилась сестра, распахнув глаза так широко, будто слушала невероятную сказку.

Воевода хмыкнул, но без насмешки, скорее так, как человек реагирует на чью-то чистоту, непривычную для его мира.

— Тем, кто мечтает избавиться от болезни или старости, — пояснил он. — Или тем, кто уверен, что сердце кикиморы поможет выигрывать споры в суде.

Марина прижала пальцы ко рту, едва сдержав изумленный вздох.

Морозов вздохнул тоже и покосился на меня, будто проверял, не слишком ли прям он был:

— Простите мою откровенность, Марина Арсентьевна, — произнёс воевода уже мягче, чем когда-либо говорил с кем бы то ни было. — Вы очень добрая, княжна. Честно скажу: мне и странно, и радостно видеть такого человека, как вы.

Она слегка смутилась, но не отвела взгляда.

— Учитывая, — продолжил он, приглаживая волосы, — что росли вы в столице, где слишком многое может испортить натуру аристократа. Там даже воздух учит считать выгоду.

Он ненадолго замолчал, собираясь с мыслями.

— Но люди бывают жестоки, — тихо добавил он. — Старший народ не просто так старается не попадаться людям на глаза.

Слова его прозвучали ровно, без излишней драматичности, но в их глубине чувствовалось что-то старое, знакомое, прожитое.

А Марина слушала и, кажется, впервые по-настоящему понимала, почему этот край такой, и почему его нужно беречь.

— Но они ведь сильнее, — возразила Марина и почти сразу добавила, нахмурившись, — Большая часть — так уж точно.

Морозов покачал головой, понизив голос так, будто делился тайной, которую не принято произносить даже в пустой комнате:

— Старший народ имеет одну слабость, о которой не говорят вслух. Да, живут они долго. Да, сильнее большинства человеков, быстрее, хитрее, тоньше чувствуют мир. Но при всём этом… они почти не рождаются.

Марина моргнула. Воевода продолжил, глядя куда-то вбок, будто видел перед собой не нас, а воспоминания:

— Для любого представителя нечисти найти себе пару — большая удача. Обзавестись детьми — почти чудо. Каждый новый малыш — редкость, подарок, настоящая драгоценность.

Он сделал небольшую паузу, позволяя словам впитаться в воздух.

— Люди же, хоть и живут меньше, от подобных трудностей не страдают. Когда гибнет человек — это трагедия семьи или города, — сказал он мягко, без тени цинизма. — Но когда уходит кто-то из старшего народа, то заканчивается эпоха. Рушится часть мира.

Марина тихо вдохнула.

— Порой эти потери невосполнимы, — повторил он, уже почти шёпотом. — Без лешего лес становится сиротой. быстро дичает. В чащах поднимается тьма — та, что не знает ни жалости, ни меры. И эта тьма выходит к людям не для того, чтобы играть.

При этих словах Морозов остановил взгляд на огне в камине. Оранжевые отблески плясали в тёмных зрачках, словно отражали то, что он пережил когда-то давно.

В этот момент мне показалось, что воевода говорит не о лесах, не о старшем народе — а о себе. О той эпохе, которая закончилась и для него.

Секунда, и он снова стал собой. Но в глубине глаз всё ещё дрожало отражение не успевших остыть углей.

— Я никому не стану рассказывать о чудесах Северска, — тихо заявила Марина, наклоняясь ближе и ловя взгляд Владимира Васильевича. — Могу даже принести клятву, если нужно.

Воевода удивлённо моргнул, но почти сразу его суровые черты смягчились. Он улыбнулся той редкой, доброй улыбкой, которую редко демонстрировал. И мягко произнес:

— Вашего слова достаточно. Я вам верю.

Марина заметно расслабилась, как будто с её плеч сняли целый мешок сомнений.

— К тому же, — напомнил я с лёгкой усмешкой, — Вера Романовна права: кто вообще поверит в сказки в обычном мире?

Морозов глубоко вздохнул, будто эта мысль для него была старой, как дорога к лесу.

— Авантюристы найдутся, — признал он. — Пара-тройка всегда объявится: те, кто ищет золото, бессмертие, чудо на продажу…

Морозов чуть поморщился, словно вкус воспоминаний оказался горьковатым.

— Но большая часть людей и впрямь не поверит в правду, — продолжил он уже спокойнее. — Им проще считать это выдумками. Так привычнее. Так безопаснее.

Воевода перевёл взгляд на Марину, с неожиданной теплотой добавив:

— Так что ваше слово — лучшая клятва. Северск умеет чувствовать, кому можно доверять.

Сестра слегка улыбнулась, и мне показалось, что даже огонь в камине стал потрескивать тише, будто признавал её за «свою».