Минус на минус дает плюс (СИ)

Глава 10. Джейми

Би попивает свой кофе из кружки размером с суповую миску, которую она обхватывает руками. Я наблюдаю за ней сквозь завитки пара, поднимающегося от поверхности напитка, а она шумно фыркает, отчего длинная чёлка разлетается от её глаз. Я не в первый раз позволяю себе эту мысль, но осознав, что именно она стоит за сообщениями на этой неделе, данная мысль кажется ещё рискованнее — Беатрис очень красива.

Даже когда ей требуется десять минут, чтобы сделать ход.

— Ты реально не шутила насчёт того, что медленно играешь в шахматы.

Она сердито смотрит на меня.

— Мне не так легко увидеть доску. Мне надо продумать свои варианты.

— Не спеши. Не то чтобы меня ждало несколько часов работы или типа того.

— Джеймс, — предупреждает она, наконец-то переставляя свою пешку. — Это не моя проблема, что ты трудоголик. Суббота же, ради всего святого.

— Суббота — это важная часть моей рабочей недели.

— Чем ты занимаешься?

Глядя на доску, я обдумываю свои варианты в свете её хода.

— На выходных? Всем, что мне не удаётся сделать за будни. В профессиональном плане? Я педиатр, — когда я поднимаю взгляд, Би наблюдает за мной. — Что?

— Педиатр? — слабо переспрашивает она. — В смысле, младенцы и дети?

— Обычно именно это и отличает врача-педиатра, да.

— Умник, — бурчит она, возвращая своё внимание к бумажной салфетке под её ладонью. Она рисует набросок, а я периодически кошусь туда, наблюдая, как он обретает очертания. Мне не ясно, что кроется за чёрными черточками и линиями, нарисованными очень невесомо, чтобы не порвать тонкую бумагу. Хотя концепция остается загадкой, рисунок вызывает во мне какие-то резкие и интенсивные чувства. Это вызывает во мне желание увидеть больше.

— Что ты рисуешь? — спрашиваю я у неё.

Она застывает, затем шлёпает ладонью по салфетке, пряча её. Та мнется в её хватке, когда Би стягивает её со стола и засовывает в карман платья.

— Не стоит останавливаться из-за меня.

На её щеках проступает лёгкий румянец, и она избегает моих глаз.

— Всё нормально. Мои рисунки не пригодны для общественных мест.

— В каком плане?

Она мгновение колеблется, затем с вызовом смотрит мне в глаза.

— Я эротическая художница.

— Чего?

Должно быть, у меня забавное выражение лица, потому что у неё вырывается смешок, яркий и искрящийся как конфетти.

— Я эротическая художница. Я изображаю чувственность человеческого тела в рисунках. В «Дерзком Конверте» — это магазин Сулы — я разрабатываю дизайны открыток, канцелярии и других бумажных товаров, в которые вплетены незаметные эротические изображения. Это проблема?

— Кхм, — я моргают. — Нет?

Мне очень сложно переварить эту информацию. Би рисует обнажённые тела. Эротическое искусство. Она рисует себя?

Меня заливает жаром.

— Это прозвучало как вопрос, — говорит она, сверля меня критическим взглядом.

— Прошу прощения. Нет. Это не вопрос. И нет. В смысле нет, это не проблема, — вот только моё тело пылает, а мой мозг превратился в фабрику порнографии, представляя влажные краски, мокрую кожу и...

— Супер, — говорит Би, вырывая меня из моих непристойных мыслей. — Давай поговорим о том, зачем мы здесь. Потому что даже умяв шоколадный маффин размером с мою голову, я всё ещё взбешена.

— Понимаю.

Она прищуривается.

— Разве? Ты не кажешься расстроенным.

Я смотрю на доску и подвигаю вперёд своего слона.

— Я... возмущён.

— Засранец ты!

— Что? Я правда чувствую возмущение.

— Я говорю про твой ход в шахматах, Джейми, — она хмуро изучает доску.

Я делаю большой глоток своего зелёного чая ганпаудер, наблюдая, как она изучает свои варианты. Ей конец, если только она не...

Проклятье. Она уводит свою королеву от угрозы.

— Итак, — она отпивает глоток кофе. — Что ты там говорил?

Я двигаю своего коня.

— Я говорил, что возмущён.

— Ну, я бы тоже была возмущена, если бы только что съела имбирное печенье с зелёным чаем, — она изображает блюющий звук.

— Прошу прощения. Имбирь и зелёный чай — это классическое сочетание.

Она снова отпивает кофе, демонстративно показывая, как ей вкусно.

— Ммм. Кофе — вот это да. Кофе и шоколад. Зелёный чай? Имбирь? Да они на вкус как мыло для рук и чистящее средство для полов.

Я закидываю в рот последний кусочек печенья и запиваю большим глотком чая. Би наблюдает за мной с отвращением на лице, а потом передёргивается всем телом. Наблюдение за тем, как её корёжит, приносит такое губительное удовольствие, что я почти не могу проглотить без смеха.

— Странный ты парень, — качая головой, Би анализирует доску. — Так какова стратегия?

— Ну, ты начала с французской защиты, так что мы пришли к этому.

— Я не про шахматы, Джейми. Я про сводников, которые целиком и полностью ответственны за тот факт, что мы с тобой тут пьём кофе вместо того, чтобы избегать друг друга как чумы.

— Кофе и зелёный чай. Давай не будем обобщать.

Она держит руку над пешкой, затем опускает и снова смотрит на доску.

— Я взбешена. Ты возмущён. Но это не решает нашу проблему. Моя сестра так решительно настроилась заставить меня снова встречаться, что обманом загнала меня на свидание.

— Аналогично с Жан-Клодом, — обдумывая ситуацию, я делаю глоток чая. — Как раздражающе иронично, что мы не избавимся от их давления, подталкивающего к отношениям, пока мы не завяжем отношения...

— О Господи, — Би широко распахивает глаза. — Вот оно, ты гений.

— Что? Кто гений?

Она подпрыгивает на своём сиденье.

— Нам надо убедить их, что их план сработал. Мы должны притвориться, будто влюбляемся.

— Я не понимаю. Зачем нам изображать романтические отношения? — как только слова слетают с моих губ, логика встаёт на место. — О. Чтобы они оставили нас в покое?

— Ну типа, это будет приятным бонусом, — её глаза озорно блестят. — Мы изобразим роман, чтобы сокрушить их мечты, Джеймс. Позволим им отведать собственного дерьмового лекарства и покажем, как неприятно, когда тобой манипулируют.

— Как?

Би наклоняется поближе, омывая меня своим мягким, тёплым запахом, который нервирующе приятен.

— Мы притворимся, будто встречаемся, позволим им проникнуться идеей наших отношений, убедим их, что мы блаженно счастливы. А потом...?

Над моей головой загорается лампочка.

— Потом мы расстанемся?

— Да, — она триумфально кивает. — Потом мы расстанемся.

Откинувшись на спинку кресла, я провожу ладонью по своему подбородку.

— Я принципиально не верю в идею мести.

Она закатывает глаза.

— Не дай бог тебе хоть на крошечный сантиметр выйти за пределы твоего морального кодекса, ворчливый ты Козерог.

— Прекрати ты этот астрологический бред...

Она ахает.

— А ну возьми свои слова назад. Это не бред.

Я тяжело вздыхаю.

— Беатрис...

— Ты, — она тычет пальцем в мою сторону, — не мог бы походить на Козерога ещё сильнее, чем уже походишь. Вот почитай. И приготовься смиренно признать правду, Мистер Правила и Процедуры.

— Правила и процедуры существуют не просто так. Они создают порядок и структуру, устанавливают чёткие ожидания и диктуют подобающее поведение...

— Которого наши «друзья» вообще не придерживались, — выпаливает она в ответ.

— И если они перешли черту, то мы тоже должны её перейти? Минус на минус не даёт плюс.

— Тот, кто придумал эту фразу, просто не сталкивался с достаточным оскорблением. Правила служат тем людям, которые с готовностью вписываются в их рамки и получают преимущество от их соблюдения. Я не из таких людей. Я живу по собственному кодексу и не собираюсь пассивно мириться с этим дерьмом.

Мне нечего ответить, потому что в этом отношении мы полные противоположности. Правила дарят мне безопасность. Правила — это моя защита, опорная конструкция моей жизни.

Между нами повисает нервное молчание.

— Я прошу прощения за то, что вызываю в тебе раздражение, — выдавливаю я наконец. — Я понимаю, что в этом мы не придерживаемся одного мнения.

Она смотрит обратно на доску.

— Это ещё мягко сказано. проехали. Все в порядке.

Я наблюдаю за ней, пока она оценивает положение фигур, и воюю с самим собой. Стоит ли мне рассмотреть этот вариант? Зачем мне искажать свои правила и соглашаться на этот замысел мести, который не только постоянно будет сталкивать нас друг с другом, но и потребует изображать отношения? Я серьёзно рассматриваю идею фальшивого романа — фальшромана? — с женщиной, с которой я разделил лишь физическую катастрофу и дюжину жалящих вербальных порезов бумагой?

«За исключением прошлой недели. За исключением этих сообщений. Бен и Адди поладили, не так ли? Почему же ты не можешь поладить с Би?»

Будь проклят тот момент в кладовке. Будь прокляты те сообщения и улыбки, которые я чувствовал в них, смех, который я слышал во многих утренних переписках. Будьте прокляты Жан-Клод, Джульетта и их так называемые друзья за то, что они сделали этот хаос ещё хаотичнее, чем было.

Внезапно Би задевает меня кончиком пальца. Я едва не опрокидываю свой чай.

— Левша? — спрашивает она.

— Что? — запинаюсь я. — О. Д-да. А почему ты спрашиваешь?

Она поднимает левую руку, показывая следы чернил на костяшках пальцев.

— Я тоже.

Выражение её лица настороженное, но это ощущается как протянутая оливковая ветвь мира. Я её принимаю.

— Это тяжёлая жизнь, — говорю я ей, — быть не с той стороны бумаги.

— И не с той стороны дверей.

— И блок с клавишами цифр на клавиатуре не с той стороны.

— Ооо! — восклицает она. — Тормоза для велика.

Я поднимаю левую руку, показывая шрам вдоль запястья, оставшийся от трещины в дистальном отделе лучевой кости. Я переборщил с леворуким тормозом, который остановил переднее колесо и заставил меня перелететь через руль велосипеда.

— Выучил этот урок на суровом примере.

Наши глаза на мгновение встречаются, и румянец поднимается по шее Би к её щекам. Она отводит взгляд, изучает свои запачканные чернилами пальцы. Когда её глаза возвращаются к окну, она замирает неестественно неподвижно.

— Злорадствующие ублюдки.

Я прослеживаю за её взглядом. Сводники всё ещё там, теперь уже сидят на той же лавочке, где встретились мы с Би. Жан-Клод склонил свою крашено-беловолосую голову, и его большие пальцы летают над клавиатурой телефона. Джульетта сквозь тёмные солнцезащитные очки косится на Boulangerie и тоже держит телефон в руке, словно ещё недавно он украдкой был наведён на нас.

— Она снимала нас? — спрашиваю я.

— Наверняка, — отвечает Би сквозь стиснутые зубы. — Фотографировала. Рассказывала другим.

— Другим?

Она выгибает бровь, взглянув на меня.

— В прошлые выходные на вечеринке мы с тобой натыкались друг на друга не так уж случайно. Марго, Сула, даже Кристофер — они все в деле.

Я ошарашенно смотрю на неё.

— Серьёзно?

— Очень даже серьёзно, Джеймс.

Моё давление резко подскакивает, и во мне пылает редкая вспышка праведного гнева. Я шахматист. Я могу оценить красоту победоносной стратегии. Но люди — не пешки, и их личные жизни — это не партии, которые можно сыграть.

— Ну всё, — говорю я ей. — Я в деле. Я жажду крови.

Би издаёт хрюкающий смешок, покосившись в мою сторону.

— Вау.

— В смысле, м-метафорической крови. Эмоциональной крови. Подожди...

Протянув руку через стол, Би кладёт свою ладонь поверх моей. От меня не укрывается то, что это наши левые руки, и то, как редко, чтобы этот жест зеркально вторил моему. Даже жутко иметь что-то общее с Беатрис.

— Я поняла, что ты имел в виду, — тихо говорит она.

Глядя на наши руки, я наблюдаю за своими действиями будто со стороны, будто не я принимаю решения. Мой большой палец проходится по её ладони, прослеживает следы чернил и мозоли, которые свидетельствуют о том, какой большой работы требует искусство, и каким беспорядочным бывает создание иллюзий. Би втягивает вдох, когда моё прикосновение поднимается к её запястью. Она отстраняется в тот же момент, когда я её отпускаю.

— Возможно, это не самое мудрое решение, — я прочищаю горло и избегаю её взгляда. — Вот так гнаться за местью. Я не припоминаю, когда в последний раз делал что-то столь импульсивное или мстительное. Но Боже, как приятно это будет.

— Только подумай, — говорит она, — какие у них будут лица, когда мы наконец-то им сообщим. Это того стоит. Это раз и навсегда прекратит все попытки сводничества. А теперь, какие у нас сроки? Отношения должны быть достаточно долгими, чтобы убедить их, но не настолько долгими, чтобы мы свели друг друга с ума.

— Звучит мудро, — соглашаюсь я.

— Мы «встречаемся» до...?

— У вас всех есть какие-то традиционные собрания, где разрыв отношений создал бы настоящую шумиху? Может, Рождество? Но до него ещё слишком долго.

Би морщит нос.

— О Боже, нет.

— Прошу прощения, — говорю я ледяным тоном. — Это настолько невыносимо долгий срок для фальшивых отношений со мной?

— Если честно, то немного долгий. И не веди себя так, будто сам вытерпел бы такие долгие фальшивые отношения со мной.

Справедливо.

— День Благодарения? У твоих друзей будет собрание примерно в это время?

Её глаза загораются.

— Вечеринка Благодарения Друзей! О, идеально. Итак, это даёт нам...

— Чуть больше двух месяцев.

— Два месяца. Терпимо.

— Согласен.

Подавшись вперёд, она говорит:

— Нам придётся постараться и убедить их. Я хочу, чтобы они стопроцентно повелись.

Я украдкой кошусь на лавочку, где сидят наши зрители, строчащие комментарии своим сообщникам и упивающиеся этой продуманной шуткой. Вскоре они осознают, что сами остались в дураках.

— Я понимаю. Я на сто процентов в деле.

— Превосходно. По рукам, — она протягивает левую руку и я беру её в свою — ту самую руку, которую всю жизнь казалось неправильным протягивать.

Я стараюсь игнорировать тот факт, что сейчас всё кажется поразительно правильным.

— По рукам.