Минус на минус дает плюс (СИ)

Глава 20. Джейми

— Откровенно лучшее? — я оглядываюсь через плечо и говорю Би: — «10 причин моей ненависти».

Она сжимает мой пиджак в кулаке и шаркает следом за мной. Толпа в оранжерее уже дважды разлучала нас, и нам обоим это надоело.

— Да, это ромкомное великолепие. Но сколько мы можем оттуда вынести? Не пейнтбол, — она тянет мой пиджак. — Слишком неопрятно для Мистера Опрятность.

— Слишком опасно, — говорю я ей.

— А что, Джейми, о чём ты говоришь? Я с пейнтбольным ружьем — разве возможно лучшее сочетание?

Я бросаю на неё скептический взгляд.

— Я думал скорее о картинах по номерам. Разве не этим сейчас люди увлекаются? Ностальгия по занятиям нашего детства? Вполне пригодно для инстаграма. Далеко не так стрессово, как плотоядные цветы.

— Ты такой ворчун. Та венерина мухоловка едва тебя куснула.

— Она едва не сожрала мою руку!

— Шшш, — говорит она. — Ты пугаешь детей. Педиатр вроде тебя должен это понимать.

— Беатрис.

— Джеймс, — она останавливает меня перед возвышающимися шпалерами вистерии. — Стой тут.

— Я до сих пор не понимаю потребность так далеко заходить с планированием наших свиданий. Я думал, мы отлично справляемся.

Она нетерпеливо фыркает.

— Ты-то не слушал, как эти хулиганы треплются об их любви к счастливым концам. Ты-то не слушал, как они злорадствуют о своём сводническом великолепии.

— Мне всё равно кажется, что это немного перебор.

— Насколько сложно черпнуть немного вдохновения из ромкомов? Давай, не сачкуй тут. Чему ещё «10 причин моей ненависти» может нас научить?

— Тому, что плохой парень всегда получает девушку, — говорю я ей. — Патрик Верона слишком долго ведёт себя как двуличный мудак в отношении Кэт Стретфорд. И мы ещё поражаемся, почему процветает токсичная маскулинность. Мы её романтизируем!

Она вздыхает.

— Ты сегодня ужасен. Абсолютно ужасен.

— Ладно. Хочешь идей? У меня есть идеальное схожее с пейнтболом занятие. В прошлом месяце Жан-Клод ныл, что Джульетта затащила его на один из тех уроков рисования специально для пар. Это практически встроенные вечера свиданий.

Би берёт телефон и настраивает камеру.

— Думаю, это немного перебор.

— Нет, не прокатит. Если я вынужден терпеть практически воплощение «Магазинчика Ужасов», то видит Бог, ты пойдёшь на уроки любительского рисования для пар.

У неё отвисает челюсть.

— Это не настолько плохо.

— Как и рисование. Ты воплотила свою идею. А это моя идея.

Би сверлит меня сердитым взглядом.

— Дай мне минуту. Я придумываю сногсшибательный ответ.

— Я подожду.

— Ладно, — стонет она. Подойдя ко мне топающими шагами, Би наклоняется и щёлкает селфи. Моя голова не попадает в кадр. — Проклятье, Джеймс, побудь полезным, ладно?

— Прошу прощения, — я хмуро смотрю на него. — В месяц я получаю всего два выходных дня в будни, и один из них я провожу, медленно варясь в собственной коже и чихая до полусмерти из-за тебя. А потом ты имеешь наглость читать мне нотации про полезность. В каком месте это полезно?

Би суёт свой телефон мне в руку, переходя практически на крик.

— Мы ведём себя инстаграммно!

Какой-то мужчина бросает на нас обеспокоенный взгляд и уводит прочь группу детей.

— Оранжерея, — Би жестом указывает вокруг. — Цветы. Романтика. Шахматы и чай.

— Шахматы и чай? — переспрашиваю я. — Когда это ты про такое говорила?

Она хмуро смотрит на меня.

— Это должно было стать твоей наградой, если бы ты вёл себя хорошо. Но ты не ведёшь себя хорошо, Джейми.

Тяжело вздохнув, я поправляю манжеты, пока пуговицы не оказываются ровно посередине моих запястий, затем поворачиваю наручные часы до идеального положения.

— Прошу прощения.

— Извинения приняты. А теперь сделай наше чёртово селфи, чтобы я могла опубликовать его в инстаграм.

Приподняв телефон, я делаю наше фото: Би обвивает руками мою талию и слегка щурится от натужной, но вполне убедительной счастливой улыбки. Я смотрю на неё вниз, и мои губы изогнуты в лёгкой улыбке. На самом деле это гримаса.

Каким-то образом это выглядит вполне романтично. Это заставляет меня гадать, сколько фотографий пар в интернете являются абсолютной ложью.

— Проклятье, Джеймс, — говорит она, изучая фото в своём телефоне. — Мы оба взбешённые, а ты всё равно сделал хорошее фото.

— Это всё головокружительный рост. Предоставляет отличный угол для фото.

Убрав телефон в карман, она смотрит на меня снизу вверх.

— Какой у тебя рост?

— 193 см, — я сжимаю её локоть и отвожу с пути опасности как раз в тот момент, когда мимо нас проносится толпа буйных дошкольников.

— Воу, — она оборачивается через плечо. — Кто знал, что сегодня день школьной экскурсии?

— Ну я как-то догадался, судя по множеству жёлтых школьных автобусов снаружи.

Би выдёргивает локоть из моей хватки.

— Я хочу делать это не больше, чем ты, но такова цена мести. Почему ты сегодня такой раздражительный, чёрт возьми?

Оглянувшись по сторонам, я замечаю маленький альков с лавочкой у окна. Расположенный вдали от визжащих детей и душного горячего воздуха с цветочным ароматом, этот уголок выглядит спокойным и тихим.

— Иди за мной, пожалуйста.

Заворчав, Би шагает следом, скрестив руки на груди. Когда мы оказываемся в алькове, я сажусь на лавочку. Би ко мне не присоединяется.

— Я веду себя ужасно, — признаю я.

— Ага.

— Я в стрессе. А когда я в стрессе, я становлюсь тревожным и раздражительным, и я не хочу находиться в шумных, людных, жарких помещениях вроде этого.

Руки Би опускаются вдоль боков.

— Я не знала, Джейми. Ты мог мне сказать.

— Я должен был сказать. Я не думал, что это будет так сильно меня беспокоить, — вздохнув, я закрываю глаза и прислоняюсь головой к стене. — Через два уикэнда будет вечеринка в честь 65-го дня рождения моего отца. Моя мать продолжает названивать мне и спрашивать, приду ли я.

— И...

Я медленно открываю глаза и смотрю в потолок.

— Я прогнулся и сказал «да».

— Это плохо? — спрашивает она.

— Динамика отношений в моей семье… не самая приятная.

— Что ж, ладно. Эм... — она чешет за ухом, переступая с ноги на ногу. — Если я приду, будет лучше?

Я встречаюсь с ней взглядом, изумлённо моргнув.

— Что?

Она пожимает плечами.

— Это вечеринка в честь дня рождения твоего папы. Я твоя девушка… ну в смысле, должна ей быть. Было бы странно, если бы я не пришла, верно? К тому же, это очень инстаграммно.

Я смотрю на неё, обдумывая идею в моей голове. Красочная, честная Би в душных холодных коридорах дома моего детства. Она будет несчастна.

— Мило с твоей стороны предложить, но в этом нет необходимости.

— Ой да брось, Джейми. Насколько плохими они могут быть?

— Плохими, Беатрис. Очень плохими. Артур и Алина. Мои братья, не считая Сэма. Ты бы их презирала. Они худшие части меня.

— Вау, — она опускается на скамейку рядом со мной, похлопывая меня по руке. — Ты немного строг к себе, да?

— Это правда.

— Позволь мне прийти. Это не будет проблемой. Я уверена, что смогу постоять за себя, — она поддевает меня плечом. — Посмотри на себя. Я совсем не возражаю против тебя.

Мои губы изгибаются в кривой улыбке.

— Я тоже совсем не возражаю против тебя.

— Супер. По рукам. Я приду.

— Нет, Би. Я не хочу, чтобы ты с ними знакомилась.

— Давай решим этот вопрос как взрослые, — встав, она сжимает мою ладонь и поднимает меня на ноги.

— Куда мы идём?

— Играть в шахматы и пить горячие напитки, естественно.

— Я думал, я потерял эти привилегии.

Она улыбается через плечо.

— Ты заслужил шахматы и чай при условии, что победитель решает, пойду ли я на день рождения.

Я сердито смотрю на неё, пока она тащит меня через толпу. Би хорошо играет в шахматы. Высока вероятность, что я проиграю, а потом мне придётся подвергнуть её страданиям в лице моей семьи.

И тогда она увидит меня в мой худший момент.

Возможно, всё будет не так плохо. Потому что тогда тот маленький дурацкий шанс, что я лелею в свои моменты слабости, та вероятность, что она может проникнуться ко мне симпатией и однажды действительно захотеть, чтобы эта странная дружба стала чем-то большим, будет совершенно уничтожена.

— Ладно, — говорю я ей.

Развернувшись и шагая задом наперёд, она трясёт нашими руками вверх и вниз.

— Вот это нужный настрой.

Телефон Би щёлкает, издавая звук сделанной фотографии. Я опускаю свой чай.

— Это действительно необходимо?

Она хрюкает, глядя в телефон.

— Ты выглядел в точности как Корнелиус, когда он блаженствует в ванне.

Я поддеваю её ногу под столом.

— Прекрати смеяться надо мной.

— Прости! Это так мило. Клянусь, я не смеюсь над тобой.

— Именно этим ты и занимаешься, — я потягиваю чай и чрезмерно преувеличиваю то выражение, которое уже было на моём лице. Будь я проклят, если знаю, что это за выражение; я лишь знаю, что её это повеселило.

— Прекрати! — она хохочет ещё сильнее, хватаясь за свой бок.

Теперь я тоже смеюсь. В Boulangerie сегодня спокойнее, чем во время нашего прошлого визита сюда — возможно, потому что сейчас послеобеденное время в будний день — так что наш смех легко разносится эхом по помещению. Мы заслуживаем несколько забавляющихся взглядов в нашу сторону и притихаем.

— Ой блин, — Би вытирает слёзы с глаз. — Как же хорошо.

Я смотрю на шахматную доску и качаю головой.

— Ты меня разгромила.

Она широко улыбается.

— Да. И теперь у тебя есть сообщник на эту ужасную вечеринку, — она собирает пешки, укладывая их в ящички. — Хочешь поговорить о своей семье? — спрашивает она, сосредоточив взгляд на своей задаче.

Я проглатываю чай и ставлю кружку.

— Не особенно.

Но может, мне стоит это сделать. Может, выговориться будет лучше, чем закупоривать всё внутри, где это назревает под давлением, будто пароварка в моей грудной клетке.

Би ничего не говорит, сосредоточившись на своей задаче. Она как будто знает, что это помогает — когда весь вес её внимания не сосредоточен на мне с ожиданием, пока я пытаюсь подобрать слова и объяснить.

— Мой отец — всемирно признанный кардиоторакальный хирург. Мой старший брат — хирург, младшие учатся на хирургов. Вот что ты делаешь, когда ты Вестенберг. Будучи единственным педиатром в семье, я представляю собой разочарование.

Би закрывает ящичек с пешками и поднимает на меня взгляд.

— Разочарование? Ты спасаешь малышей, Джейми.

— Обычно я просто слежу, чтобы они росли здоровыми.

— Не принижай свою работу, — свирепо говорит она. — Не приуменьшай себя просто потому, что кто-то тебя приуменьшил.

Прядь её волос падает на её лицо и покачивается опасно близко к её кофе. Я заправляю её обратно за ухо.

— Объективно говоря, моя работа требует меньшего количества элитных навыков и меньше лет в ординатуре. Хирург — это более престижная профессия в глазах моей семьи, не считая моего брата Сэма. Я с этим смирился. Просто мой отец — нет. Артур не позволяет мне забыть.

Би хмурится.

— Думаю, мне не нравится Артур.

— В этом мы с тобой согласны, но я понял, что легче вытерпеть волны его неодобрения, чем спорить с ним.

— Могу я просто кое-что сказать?

Я киваю.

— Конечно.

Би подаётся ближе.

— Надеюсь, ты знаешь это и без моих слов, но ты наиболее далёкий от разочарования человек из всех, кого я встречала, Джейми Вестенберг. Люди, которые важны, это знают. Как говорит моя мама, любой, кто не любит тебя за то, какой ты, не заслуживает твоего сердца.

Её слова просачиваются внутрь и согревают меня лучше любой чашки чая.

— Это очень добро с твоей стороны, Би. Спасибо.

Она улыбается, выпрямляясь и разрывая свой шоколадный круассан на кусочки.

— Итак. Приближается вечер игр. Ты подготовлен?

— Это настольные игры. Полагаю, что да. А что?

— Не к играм. А к милостям. Перед ними нужна игра на новом уровне. Мы были вместе — ну знаешь, фальшиво вместе — уже несколько недель. Мы должны нежничать, как будто по-настоящему начинаем увлекаться друг другом.

— Думаю, мы сумеем с этим справиться. Ты беспокоишься?

Её взгляд опускается к моим глазам, затем уходит в сторону.

— Ну, нет. В смысле, я думаю, мы довели поцелуи до совершенства. Верно?

Я пытаюсь не пялиться на её губы, но это тяжело. Очень тяжело не думать о том, как легко — и как приятно — целовать Би.

— Верно.

Опустив глаза, она закидывает в рот ещё один кусочек круассана, затем берёт ручку и рисует на салфетке слева от себя.

— Хорошие поцелуи, это нам на руку, — говорит она. — Но это отличается от проведения часов в присутствии людей и притворства, будто я тебе нравлюсь. Настоящий вопрос вот в чём, Джеймс — умеешь ли ты нежничать?

— О, Беатрис, я умею нежничать.

И я получу от этого больше удовольствия, чем следовало бы.

— Что насчёт тебя? — спрашиваю я. — Покажешь класс по нежничанью?

Она поднимает взгляд и прищуривается.

— Даже не сомневайся.

Дверь Boulangerie открывается, и моё сердце подскакивает к горлу. Моя бывшая девушка, Лорен, входит в кафе — волосы собраны, одета в медицинский костюм, наверняка всё утро оперировала кого-то.

К счастью, Би ничего не замечает и увлечена своим наброском.

Когда Лорен подходит к прилавку и оглядывается вокруг, я отворачиваюсь от неё, насколько это возможно, и показываю на салфетку Би и тёмные линии, которые она рисует.

— Всё ещё в творческом кризисе?

Она поднимает взгляд, держа ручку, затем снова смотрит на салфетку.

— Становится немного лучше. К счастью, Сула спокойная и не торопит меня. Я придумала достаточно дизайнов, чтобы у нас уже был богатый ассортимент.

— Ты счастлива, работая в «Дерзком Конверте»?

— Я люблю работать там, — говорит она, продолжая делать набросок. — Ну то есть, от Сулы и Тони мне хочется лезть на стену, но мне нравится разрабатывать дизайны и быть креативной. Это хорошее место работы в данный момент, даже если это не будет моим постоянным местом в будущем.

— И ты всегда хотела быть, — мои щёки окрашиваются румянцем, — эротической художницей?

— Я изучала искусство в колледже, и мне больше всего нравилось работать с обнажённой натурой. Меня завораживало то, как прекрасны люди. Понимаешь?

Моё сердце колотится о рёбра, нечто глубокое и незнакомое разворачивается в моей груди.

— Да. Человеческое тело — это нечто прекрасное. Ужасающе сложное под поверхностью, но прекрасное.

— Вот именно! — говорит она, просияв и втиснув ступни между моими ступнями под столом. — Я подсела на это. На то, каким оригинальным и уникальным оказывается каждый человек. Те части наших тел, которые культура диет и фотошоп говорят нам пытаться стереть и скрыть — человеческие «несовершенства» — я думала и до сих пор думаю, что именно они делают нас объектами искусства. Растяжки. Морщинки. Веснушки, гусиные лапки, изгибы и округлости. Я осознала, что хотела делать искусство, которое будет восхвалять это, защищать это убеждение.

Подняв на меня взгляд, Би хмурится, затем снова смотрит на салфетку, и её ручка летает над тонкой бумагой.

— Я осознала, что получается ещё более сильно, — продолжает она, — когда я могу показать чувственность этих так называемых несовершенств. Как мы ценим себя и желаем друг друга не тогда, когда мы совершенны, а когда мы — это мы. Так что я начала рисовать сначала карандашом, а потом и красками, любовников вместе, индивидов, занимающихся любовью к себе. Это была моя карьера до «Дерзкого Конверта» — картины на заказ, а также продажа картин через выставки.

— Что заставило тебя остановиться?

Она перестаёт рисовать и на мгновение колеблется.

— У меня… были очень токсичные отношения. Мой партнёр херово повлиял на меня в личном и профессиональном плане. Он очень талантливый художник, и я ценила его мнение. Так что когда он начал критиковать мою работу, я начала сомневаться в себе. Я не осознавала, что он завидует мне и видит угрозу вместо того, чтобы воспринимать наши успехи как нечто совместимое.

Я чуть не роняю свой чай.

— Этот сукин...

— Всё хорошо, Джейми, — она поддевает мою ступню под столом.

— Не хорошо.

— Ты прав, не хорошо. Но это в прошлом, вот что я имею в виду.

— И как с ним связано то, что ты с тех пор не пишешь красками?

Она прикусывает губу.

— Всё сложно. То, как Тод со мной обращался, как плохо всё было — поначалу это сложно было осознать. Я какое-то время работала с психологом и разбиралась с этим после того, как он со мной расстался. Он получил весьма многообещающее карьерное предложение и переехал в другой город, слава Богу, и я знаю, что он врал как дышал. Но мне всё равно сложно было вновь взяться за кисть, и дело не в том, чтобы выбросить его голос из головы, а чтобы найти свой собственный, если ты понимаешь, о чём я? Рисование — это такой личный процесс. Для меня это эмоционально. И в последнее время я не в том состоянии, которое нужно для этого.

Её ручка дёргается. А моё сердце стремительно падает в пятки.

Я не самый эмоционально продвинутый человек, но даже я вижу, что поведение «старой девы», как шутливо назвала это Джульетта, у Би вызвано тем же, что и её творческий кризис — что ей пришлось отложить отношения в сторону, пока она восстанавливается, пока не почувствует себя защищённой и готовой двигаться вперёд.

— Твои сестры это знают? Как он с тобой обращался? И что случилось?

Она смотрит на бумажную салфетку.

— Мы с ним в основном проводили время вдвоём или в кругу людей искусства. Кейт уже много лет почти не бывает дома, а в то редкое время, что он проводил с Джулс, он вёл себя примерно. Так что мои сестры не знали настоящего Тода, а я… я никогда им не рассказывала, что случилось, потому что не хотела признаваться им, какой он на самом деле, и что я так сильно облажалась, выбрав такого типа. Я хотела двигаться дальше. Это позорно.

— Би. Тут нет ничего позорного. Он жестоко с тобой обращался. Это не твоя вина. Это его вина.

Она прикусывает губу.

— Да, я знаю. Я хочу им сказать. И скоро скажу, надеюсь. Просто надо набраться смелости, — прочистив горло, она поводит плечами, словно сбрасывая дрожь. — В любом случае, после расставания я как будто застряла в режиме ожидания. Это не продлится вечно. Я знаю, что хочу попытаться вновь. В искусстве. Может, и в отношениях тоже, когда-нибудь. Но начну с рисования. Я не могла даже взять кисть. Я просто стояла и таращилась на пустой холст. Меня от этого тошнит.

— Ты будешь вновь писать красками, — говорю я ей.

Би бросает на меня раздосадованный взгляд.

— Да, благодаря тебе и этому ужасному свиданию с рисованием, которое ты придумал.

— Возможно, это счастливая случайность. Это может твоим новым началом.

— Возможно, — тихо говорит она, откусывая кусочек шоколадного круассана. — Я слишком надолго застряла в этом тупике.

Я смахиваю крошку с её щеки, где тоненькие тёмные завитки волос упали и целуют её кожу.

— Все мы иногда застреваем, Би. Я точно застревал.

Машина шипит, вспенивая молоко и привлекая моё внимание вперед как раз в тот момент, когда Лорен забирает свой кофе и поворачивается. Наши взгляды встречаются.

Я вежливо киваю ей, и не дожидаясь ответной реакции, снова сосредотачиваюсь на Би. Мгновение спустя дверь закрывается, и Би украдкой косится на удаляющийся силуэт Лорен.

— Кто это был?

Я отпиваю глоток чая.

— Моя бывшая.

Она издаёт протяжный свист.

— Я видела только её спину, но вау. Ты явно обменял её на худшую версию.

— Прекрати. Ты очень красивая.

Её щёки заливаются румянцем.

— Я не напрашивалась на комплимент.

— Я знаю. Но я не врал. Ты правда прекрасна.

Склонив голову набок, Би стонет.

— Чёрт. Я что-то потянула, когда пыталась украдкой шпионить. Можешь надавить вот сюда… — она показывает на проблемное место.

Я аккуратно провожу большим пальцем по напряжённым мышцам у основания её черепа, затем вниз к плечу. Мой разум слишком быстро устремляется по опасной дорожке. Как мало потребовалось бы, чтобы накрыть ладонью её шею сбоку, приподнять подбородок и встретить её губы своими чисто ради удовольствия.

Би вздыхает, пока я массируют тугие мышцы её шеи. Я напоминаю себе их анатомические названия, отчаянно стараясь контролировать желания своего тела и направление моих безнадёжных мыслей.

Ременная мышца головы. Полуостистая мышца головы. Длиннейшая мышца.

— Джейми, — тихо говорит она. — Это ощущается так приятно.

Её глаза закрываются, позволяя мне смотреть на неё и ничего не выдавать.

— Я рад.

Она мечтательно улыбается.

— Осторожнее. Если продолжишь в таком духе, твоя фальшивая девушка будет требовать настоящий массаж шеи всякий раз, когда мы проводим время вместе. Можешь получить больше, чем рассчитывал в этом фальшромане.

Я наблюдаю, как Би тает под моими прикосновениями. Как её голова тяжелеет. А сам тем временем отталкиваю тревожную мысль о том, что «больше, чем я рассчитывал» может оказаться в точности тем, чего я хочу.

— Ты и твоя бывшая расстались не на хорошей ноте? — спрашивает она.

— Не особенно. Через меня она наладила контакт с моим отцом и его клиникой, и когда он предложил ей место в его команде, он сказал, что не работает с членами семьи. Она выбрала работу вместо меня.

— Иисусе, — говорит Би. — Это дерьмово.

— И да, и нет. Я чувствовал, что меня использовали, но если честно, она невероятно способная и получила бы это место с моим отцом вне зависимости от того, через меня она с ним познакомилась или не через меня. Просто жаль, что всё получилось именно так.

Я не говорю ей, что когда Лорен так поступила, это подкрепило то чувство, с которым я боролся всё своё детство — что как бы усердно я ни старался и ни преуспевал, меня снова оказалось недостаточно. Это слишком уязвимо, слишком откровенно. Хотя какая-то часть меня хочет довериться ей.

Вместо этого я говорю Би:

— В конечном счёте всё к лучшему. Мы были похожими, но не очень подходили друг другу. Теперь я это понимаю и стараюсь не держать на неё зла.

— Даже если ты свыкся с этой мыслью, это всё равно причиняет боль, — веки Би с трепетом поднимаются, и она смотрит мне в глаза. — Мне жаль, что это произошло.

Мой большой палец проходится по линии её подбородка, по мягкой коже под её губами.

— Спасибо, но я рад, что это закончилось.

Потому что если бы это не закончилось… ну, где бы я был? Жил бы той опрятной, аккуратной жизнью, которая была у меня так долго. Жизнью, которая, как я недавно осознал, приносила далеко не так много удовлетворения, как я себе твердил.

— Ты рад? — спрашивает Би.

Я всматриваюсь в её глаза, моё прикосновение смакует её тепло, её мягкость.

— Рад.

Наши взгляды встречаются, и Би подаётся ближе. Я подаюсь навстречу. И когда она обхватывает мой подбородок и дарит мне долгий глубокий поцелуй, который распаляет мою кровь, заставляет меня схватить край стола, чтобы не рухнуть, я вдыхаю её запах и углубляю поцелуй. У неё такой чертовский идеальный вкус, будто её рот был создан для моего, будто мы были созданы именно для этого. У неё вырывается тихий вздох, когда мой язык ласкает её, когда я запускаю руку в её волосы и сжимаю в кулаке мягкие тёмные волны. Когда она отстраняется, на её лице играет удовлетворённая улыбка.

Я ошеломлённо смотрю на неё.

— Для чего это было?

Подняв ручку, Би продолжает рисовать на салфетке. Я осознаю, что она рисует меня. Она слегка кивает в сторону улицы, где Лорен стоит и ждёт такси прямо напротив нас.

— Для того же, для чего все наши поцелуи, Джеймс. Для мести.