Минус на минус дает плюс (СИ)

Глава 25. Би

Вот обязательно мне было это сделать. Самым неподходящим образом выпалить то, о чем я думала с вечера пятницы. Я имела в виду не только секс, но и не была уверена, что имела в виду что-то ещё. Потому что мне страшно признаться, что я мечтаю о том, чтобы быть с Джейми, о том, чтобы он действительно был моим. Не только в инстаграме или на домашних вечеринках, не только во время занятий живописью, в душных оранжереях и в боулинге. 24 на 7. По-настоящему.

Слава богу, я запнулась на этих словах. Слава богу, что он отреагировал именно так. Потому что, когда мы поговорим после этого, он объяснит, что не заводит отношения без обязательств. И он, конечно, не попросит меня о большем, что будет ужасно. Но, по крайней мере, мне не придётся выставлять себя дурой из-за мужчины, который мне совершенно не подходит. Снова.

Честно говоря, можно подумать, что я уже научилась видеть соглашение таким, какое оно есть, а не таким, каким оно могло бы быть. Я виню в этой ужасной оплошности Грейс и её романтическую ауру, которая сгущает воздух сильнее, чем пьянящий аромат жасмина и амбры, витающий вокруг нас.

— Пристально смотрите в глаза своему возлюбленному, — призывает Грейс, как будто мы находимся в Карнеги-Холле, а не в узкой мастерской.

Джейми смотрит на меня, поправляя очки на носу.

Я смотрю на него в ответ.

— Отлично, — говорит Грейс. — Это важный шаг в нашем вечере. Теперь мы раскрываемся пошире и устанавливаем связи, которые усиливают нашу эротическую энергию.

Глаза Джейми расширяются, затем закрываются, когда он медленно вдыхает через нос. Я прикусываю губу и вспоминаю, как моя младшая сестра Кейт полила острым соусом кетчуп на моей тарелке, и мой язык горел несколько часов. Это едва удерживает меня от смеха.

— Мы открываем себя для любви нашего партнёра, — говорит Грейс, — полностью дыша через сердечную чакру, — она кладёт руку на сердце и смотрит прямо в глаза партнёру. Возможно, раньше он и поглядывал в мою сторону, но сейчас его взгляд прикован только к ней.

— Сердечная чакра, — говорит Грейс, — или анахата, примерно переводится как «невредимая». Это место внутри нас, которое раскрывает нашу способность любить, сострадать и прощать — себя и других.

Джейми встречается со мной взглядом, и между нами исчезает всё веселье до последней капли.

— Исследуя нашу любовь, — говорит Грейс, — размышляя о том, как наше сердце будет направлять нашу кисть, мы открываемся для более полного понимания того, кто перед нами, и той исцеляющей энергии, которую они привносят в нашу жизнь. Старым ранам теперь нет места в наших сердцах. В пространстве, где нет места обидам.

— Конечно, каждому из нас знакома боль, — продолжает она. — Но сегодня мы творим и соединяемся благодаря новизне открытого сердца, которое бьётся не от страха, а напротив, растягивается как свежее полотно, готовое измениться под воздействием красоты того, кого мы любим. Давайте начнём.

Отводя взгляд, мы с Джейми поворачиваемся к нашим холстам.

Чистый холст — это всегда пугающая вещь. Но прямо сейчас этот белый прямоугольник кажется более чем пугающим. Он похож на разрыв во Вселенной, который вот-вот засосёт меня Бог знает куда. Эта новизна, о которой говорила Грейс, это новое начало, всё это смотрит на меня со стороны. И я до смерти напугана.

Моё сердце бьётся быстрее, потом ещё быстрее. Моя кожа покрывается холодным потом.

— Би? — зовёт Джейми. — С тобой всё в порядке?

Я киваю, уставившись на холст.

— Я… представляю себе мой… подход.

Ложь. Какая ложь. Я пребываю в ужасе, вот что я делаю.

Я сижу там несколько долгих минут, подбирая краски, смешивая бесчисленные оттенки янтарного, персикового и зелёного. Всё, что угодно, только бы не наносить краску на холст. Я пробую несколько раз, верчу кисть в руках, смачиваю её краской и поднимаю в воздух. Но затем моя рука замирает, а сердце снова начинает колотиться. Так что я возвращаюсь к смешиванию цветов, пока на моей палитре не образуется намного больше цветов, чем нужно.

К этому моменту я уже затаила дыхание, ожидая, что Джейми спросит, что происходит, обидится на меня за то, что я не участвую, или потребует объяснений. Но он лишь несколько раз бросает взгляд в мою сторону, после чего его взгляд быстро возвращается к холсту.

— И как у нас дела? — спрашивает Грейс. — Как продвигается процесс воплощения нашего сердца на холсте?

Эта женщина. Она — нечто.

Джейми прав. Я немного сноб в искусстве, но я не жестока. Грейс явно любит своё дело и то, что оно объединяет людей с помощью живописи. Я не виню её за это. Чёрт возьми, я восхищаюсь этим. Просто я превратилась в циника, который почти два года не брал в руки кисть и теперь по-настоящему боится это делать, ибо что тогда?

Что, если живопись заставит меня чувствовать себя так, как раньше? Как будто моё сердце в моих руках, и оно раскрывается с каждым взмахом кисти. Как будто глубочайшие смыслы жизни и самые истинные истины могут быть запечатлены в свете и тени, а также в сложной работе с хорошим ракурсом. Что, если это чувство сделает моё сердце таким же мягким и трепещущим, каким оно было раньше? А что, если кто-то снова сожмёт его в своих объятиях?

— Всё хорошо, спасибо, — говорит Джейми после моего неловкого молчания, потому что этот парень по своей природе не способен на грубость.

— Твои усилия достойны, — Грейс прочищает горло и наклоняет голову, глядя на полотно Джейми, которое скрыто от меня. — Очень похвально.

Джейми поправляет очки и, нахмурившись, смотрит на свою картину.

— Вы можете сказать прямо. Изобразительное искусство — не мой дар.

— Да, — соглашается Грейс. — Но в каждом мазке чувствуется твоё сердце. Это настоящий дар. А ты? — спрашивает она меня, подходя к моему холсту.

Моему чистому холсту.

— О, — её глаза раскрываются шире. Она смотрит на меня поверх очков в красной оправе «кошачий глаз», на петлях которых поблескивают крошечные ярко-розовые сердечки. — Что такое, моя дорогая?

— Просто… — у меня перехватывает горло. — Прошло много времени с тех пор, как я делала это в последний раз, — шепчу я.

Её пристальный взгляд встречается с моим. Я не большая поклонница длительного зрительного контакта. У меня такое чувство, что мою душу копают экскаватором, а мою кожу жалит пчелиный рой. Поэтому я позволяю ей смотреть на меня лишь мгновение, после чего опускаю взгляд на свои ботинки.

— Есть какая-то боль, связанная с процессом рисования? — спрашивает она.

— Это просто вызывает… много чувств.

— О да, — мягко говорит она. — Мы рисуем от всего сердца. И когда наши сердца ранены, наше искусство тоже может причинить боль.

— Да, — выдавливаю я из себя, и из-за растущего комка в горле мой голос становится глухим.

Воздух наполняет только мелодраматическая струнная музыка, пока Грейс не спрашивает:

— Ты готова попробовать ещё раз? — взяв кисть, с которой я ещё ничего не делала, только смешивала три дюжины оттенков основных цветов, она рассматривает её.

Я смотрю на неё, и мои глаза наполняются слезами.

— Думаю, да. Это просто начало, первый шаг… Это действительно пугает.

— Я знаю, — она кивает и нежно улыбается. — Я знаю это очень хорошо. Но если этого хочет твоё сердце, ты можешь это сделать. Я обещаю, — она вкладывает кисть в мою руку. — Чистый холст. Свежая краска. Храброе сердце. Ты готова.

Грейс нежно похлопывает меня по плечу.

— Теперь вернусь к моему новому полотну, — говорит она с застенчивой улыбкой.

— Спасибо, — говорю я ей.

— Не благодари меня. Поблагодари человека, который точно знал, что тебе нужно.

Когда она отходит, я вижу мужчину, стоящего за ней, человека, который стоял за всем этим, за каждым моментом этого вечера.

— Джеймс Бенедикт Вестенберг.

Он избегает моего взгляда, преданно уставившись на свой холст.

— К вашим услугам.

— Ты всё это слышал, не так ли?

Он прочищает горло. На его щеках появляется румянец.

— Довольно трудно не слышать. У Грейс лёгкие, как у оперной певицы.

Мой смех прерывается, прежде чем перейти в рыдание.

— Джейми. Посмотри на меня.

Он смотрит. И когда его глаза встречаются с моими, моё сердце отпирается с тихим, накреняющим Землю щелчком.

— Это… — он колеблется, заглядывая мне в глаза. — Всё в порядке? Ты хочешь остановиться? Мы можем, если это слишком...

— Нет, — говорю я ему, прерывисто выдыхая. — И да.

Он хмурится.

— Я не понимаю.

Как мне сказать Джейми, что ничего не в порядке, когда я смотрю на него и чувствую это?

Как мне признаться, что я никогда не захочу останавливаться, даже если я боюсь того, что будет дальше?

Как мне объяснить, что это уже слишком? Смотреть на него, знать, что у меня снова чистый холст, что моё сердце широко раскрыто, молить, чтобы любовь наполнила его красками.

Я хочу сказать Джейми, что сейчас я так мало знаю о своей жизни, но что я знаю точно, так это то, что сегодня вечером, здесь, с ним, я хочу быть именно тут. Я хочу, чтобы Джейми знал, что мне нужно рисовать его, заставить часами сидеть в студии в моей квартире, которой я так давно не пользовалась. Добавить жару, раздеть его и запечатлеть то, как он выглядит, как будто он видит меня насквозь. Точно такой, какой он сейчас.

Но всему своё время.

Я беру кисть. Наношу на неё краску. И дрожащей рукой рисую своё новое начало.

— Би, — говорит Джейми. Идеальная осанка. Руки зажаты между его длинными ногами. Прямо таки портрет под названием «Терпение».

— Хм?

— Грейс готова уходить домой. Мастер-класс окончен.

— Ещё две минуты, — говорю я ему, переминаясь с ноги на ногу. Я стою с тех пор, как начала работать над холстом. Я никогда не рисую сидя. Я слишком много двигаюсь во время работы.

— Мы унесём твой холст домой, — мягко говорит он. — Но нам нужно уходить.

— Не волнуйтесь! — кричит Грейс из передней части мастерской. — Не торопитесь!

— Я действительно почти закончила, — говорю я ему, не отрывая глаз от своего холста. — Я имею в виду, пока что.

Медленно выдыхая, он смотрит в мою сторону.

— Я начинаю нервничать.

— Из-за чего?

— Из-за большого раскрытия. Ты показываешь мне своё, я показываю тебе своё.

Я улыбаюсь, переводя взгляд с него на свой мольберт.

— Джейми. У тебя колоссальный словарный запас. Ты играешь в боулинг как профессионал. Ты прямо-таки заклинатель детей и даёшь дом престарелым кошкам. Ты человек-рок-звезда. Позволь мне быть лучше тебя хоть в чём-то одном.

Он хлопает глазами.

— В чём-то одном? Би, ты во многом лучше меня — не то чтобы это было соревнованием.

Я фыркаю.

— Окей.

— Правда! — говорит он. — Ты не просто талантливая художница. Ты действительно хорошо играешь в шахматы. Ты любишь колючих созданий этого мира. Ты искренний и творческий человек. Ты даёшь людям разрешение быть самими собой, а не теми, кем им предписывает быть мир. Может быть, это нельзя отразить в резюме или результатах теста так, как мои сильные стороны, но у тебя есть таланты, Би, и такие таланты, как у тебя, имеют значение.

Моя кисть дёргается, когда его похвала проникает в мой разум и окрашивает каждый уголок моей души в павлиний сиренево-синий цвет гордости.

— Ты это серьёзно?

— Я когда-нибудь говорил тебе что-то, чего не имел в виду?

— Э-э-э. Что ж, я не могу читать твои мысли, но мне кажется, что вводить меня в заблуждение означало бы нарушить один из твоих многочисленных моральных кодексов Козерога, так что я отвечу отрицательно.

— Именно так. А теперь, — он постукивает по мольберту своей чистой и сухой кистью, потому что, конечно же, он прибрался за собой. — Я готов. Но если ты не готова, ничего страшного. Я могу подождать. Или, если ты не захочешь, чтобы я видел твою работу, это тоже нормально. Я не хотел, чтобы это давило на тебя, Би. Я подумал, что тебе это понравится, не то чтобы я в этом эксперт, но…

— Джейми, — я откладываю кисть и пересекаю небольшое пространство между нашими мольбертами.

Проведя пальцем по его подбородку, я приподнимаю его лицо, пока его глаза не встречаются с моими. Когда он сидит на стуле, я в кои-то веки выше его и наслаждаюсь открывающимся передо мной новым углом обзора. Свет падает на его скулы, на длинную линию носа, прямую как лезвие ножа. Этот рот, который так часто бывает напряжённым и серьёзным, мягко приоткрывается, когда он смотрит на меня.

— Спасибо, — говорю я ему, проводя кончиками пальцев по его лицу.

Он судорожно сглатывает, изучая меня взглядом.

— За что?

Я собираюсь сделать что-то, чего не должна делать. Размыть наши границы, не зная, что Джейми думает или чего хочет от меня. Но если сейчас у меня есть последний шанс насладиться им вот так, прежде чем он мягко отпустит меня, и мы снова будем вести себя хорошо, я воспользуюсь своим шансом, чёрт возьми.

— За это, — шепчу я, целуя его в висок. — За всё, — я целую его в острый выступ кадыка.

Он медленно выдыхает, и его ладони ложатся на мои бёдра.

— Оу.

— Теперь я готова, — отстраняясь, я заставляю себя отпустить его.

— Ты уверена?

— Да, — отступая назад, я беру свой холст и делаю глубокий вдох. — На счет «три»?

Он кивает, снимая холст с мольберта.

Мы считаем в унисон:

— Раз. Два. Три.

Мы разворачиваем наши холсты, и когда я смотрю на холст Джейми, у меня по спине пробегают мурашки. Он в основном чёрный, испещрённый крошечными белыми точками — звёздочками? — это его лучшая попытка изобразить в профиль моё лицо, смотрящее в небо.

— Би, — говорит Джейми.

Я отрываю взгляд от его картины и встречаюсь с ним взглядом.

— Да?

— Это… — он переводит взгляд с моей картины на меня. — Невероятно.

Я выглядываю из-за края холста, анализируя свой портрет Джейми таким, каким я его впервые увидела, за вычетом львиной маски — взгляд через плечо, красивые, но серьёзные глаза, обещание улыбки, скрытое за суровым выражением лица.

— Гм. Я давно не практиковалась. Это ещё далеко не закончено. Но… обладает сносным сходством с тобой. Это делает меня счастливой.

Джейми хмуро смотрит на холст.

— Ты действительно видишь меня таким?

— Каким?

Он надолго замолкает.

— Просто мне кажется, что это лучшая версия меня, чем та, которую вижу я сам.

— Джеймс, — вздыхаю я.

— Беатрис.

— Ты же знаешь, что это нормально, правда? Когда кто-то видит в тебе лучшее. Когда ему нравится то, из-за чего ты слишком строг к себе.

Он моргает, словно сбитый с толку, как будто я его удивила. Как будто я лишила его дара речи. Я ненавижу, что Джейми, похоже, не видит себя таким, каким его вижу я. Я знаю, что он не идеален, и да, у него есть некоторые причуды, которые сводят меня с ума, но это просто делает его человеком.

Когда это произошло? Случилось ли это из-за его воспитания? Из-за его бывшей? Я хочу схватить всех, кто заставил его усомниться в собственной значимости, и столкнуть их лбами.

Но пока, может быть, достаточно просто показать Джейми то, во что он не совсем верит, когда это говорят словами. Достаточно просто быть здесь, вместе, делать… чем бы ни был этот вечер, он кажется необычным, особенным и пугающим одновременно.

— Мне нравится твоя картина, — говорю я ему.

Он всматривается в холст.

— Она ужасна. С технической точки зрения, я имею в виду. Но я был счастлив, когда создавал её. Обычно я не люблю делать то, в чём не разбираюсь, но рисовать тебя по памяти, представлять, как ты смотришь в ночное небо, было приятным занятием.

Я осторожно беру его рисунок, а Джейми тянется к моему. Мы одновременно наклоняем головы, изучая портреты друг друга.

— Ты постарался, — говорю я ему.

— Ты тоже, — говорит он, глядя на мой холст. — Просто придя сюда. Казалось, это меньшее, что я мог сделать.

— Почему ночное небо?

— Как ты думаешь, почему?

Я встречаюсь с ним взглядом.

— Потому что мне нравится астрология?

Он одёргивает воротник, и на его щеках появляется свежий румянец.

— Это немножко позорно.

— Ты серьёзно боишься опозориться передо мной? Ты знаешь наш послужной список?

— Справедливое замечание. Рисуя, я думал о том, как мы возвращались домой после «Фо Ревера», и ты погрузилась в свой собственный мир. То, как ты смотрела на звёзды, с изумлением в глазах… Это одна из самых очаровательных вещей, которые я когда-либо видел.

Слёзы застилают мне глаза, когда я снова рассматриваю его полотно.

— Я не знаю, насколько очаровательно витать в облаках, когда это означает, что я спотыкаюсь на ходу.

— Вот для этого здесь есть я, — говорит он. — Чтобы ловить тебя. Ловить пролитые напитки на мою рубашку. Или брюки.

— Прекрати об этом напоминать! — я тянусь к его боку, чтобы пощекотать его. — Это было унизительно.

— Подожди! — он уворачивается от моего щекочущего выпада и держит мой портрет между нами, как щит. Он медленно опускает этот щит, затем аккуратно устанавливает его на мольберт. — Я сказал это не для того, чтобы подразнить тебя. Я сказал это, потому что посмотри, к чему это привело нас, — глядя мне в глаза, Джейми говорит: — Би…

Его прерывает восторженный голос Грейс.

— Ну разве вы двое не воплощаете собой картину блаженства?

Джейми отводит взгляд, потирая глаза под очками. Мне хочется как можно ласковее оттолкнуть Грейс в другой конец магазина и потребовать, чтобы Джейми продолжал говорить. Но вместо этого я поворачиваюсь лицом к нашей наставнице, которая напомнила мне, зачем мы здесь.

— Вообще-то, — говорю я Грейс, достаю телефон из кармана и открываю камеру. — Если вы не против сфотографировать нас, мы и станем картиной.

Джейми послушно обнимает меня за талию для фото, но как только фото сделано, его рука опускается. Мы молча помогаем прибраться и убрать наши рабочие места — несмотря на протесты Грейс — а затем выходим на улицу с нашими влажными холстами, защищаясь от ветра.

Всё ещё молча, Джейми достаёт телефон и заказывает такси.

Мои нервы на пределе. Я смотрю на небо и ищу созвездия, отчаянно пытаясь отвлечься.

Он когда-нибудь закончит говорить то, что начал, когда Грейс прервала нас? Может быть, он жалеет, что открыл рот. Может быть, все разговоры Грейс о сердечных чакрах и углублении эротической энергии исказили его мысли, и теперь он это понимает…

— Би, — Джейми берёт меня за руку.

Я поднимаю на него взгляд.

— Да?

«Пожалуйста, пусть это случится. Пожалуйста, пусть он избавит меня от страданий и скажет то, что собирался сказать, чтобы я перестала как дура надеяться на то, чего не должно быть».

— Ранее, — говорит он. — Когда Грейс прервала нас, я хотел сказать следующее… А именно: я не хочу, чтобы это стало неловким, или, возможно, ещё более неловким, чем сейчас…

— Джейми. Помни, это всего лишь я.

— Всего лишь ты? — между нами повисает молчание. Джейми подходит ближе и осторожно вынимает свою руку из моей, затем касается моей щеки. — Такого не бывает. И я могу поклясться, что я болезненно очевидно давал понять, что чувствую именно это.

— Что ты чувствуешь?

Кончики его пальцев скользят по моему подбородку, перебирают пряди волос, которые ветер бросает мне в лицо.

— Как будто я согласился бы, чтобы мне сто тысяч раз вылили коктейль на грудь и полдюжины бокалов шампанского в штаны, если бы это понадобилось, чтобы оказаться здесь. Как будто я никогда и ни на что не променял бы нашу встречу-катастрофу, потому что она привела всё в движение.

Глядя мне в глаза, он говорит:

— Потому что, если бы мы просто поболтали о пустяках, не привлекая внимания друг друга, а затем тихо разошлись, мы бы так и остались на своих одиноких дорожках. Наши друзья, возможно, не вмешались бы. И если бы они не вмешались, я бы не закончил тем, что чуть не поцеловал тебя в кладовке, не смотрел на тебя поверх шахматной доски и чашки кофе, не согласился на самый безумный и лучший месяц в моей жизни.

Я смотрю на Джейми, и моё сердце превращается в грандиозный фейерверк, сверкающий каскад оглушительных ударов.

— Что ты говоришь?

— Я хочу сказать, что ты — лучший хаос, который я когда-либо встречал. И хотя раньше хаос пугал меня, ты заставляешь меня жаждать его. Я хочу сказать, что, несмотря на абсурдность ситуации, в которую мы сами себя загнали… Я бы сделал это снова, не задумываясь, потому что это подарило мне тебя.

Мир становится персиково-розовым, сверкающим золотом, а фейерверки в моей груди разгораются до предела.

— Ты бы сделал это?

— Да, Беатрис. Потому что, хотя я и нашёл в тебе необычного друга, я нашёл и нечто большее.

Я хватаю его за пальто, так боясь, что он исчезнет у меня на глазах, и я проснусь с разбитым сердцем, понимая, что это был какой-то мучительно яркий сон.

— Джейми. Это реально?

Он мягко обхватывает рукой мой подбородок. Его взгляд блуждает по моему лицу.

— Настолько реально, насколько это возможно. Притворство с тобой ощущалось настоящим. Пятница не была исключением, Би. Это было жалкое выражение всего, чего я хочу от тебя. Каждую минуту, когда я не с тобой, я трачу на то, чтобы найти предлог увидеть тебя снова. Пытаюсь найти другое занятие, которым мы могли бы заняться вместе, и не потому, что я хочу преподать урок нескольким заблудшим, хотя и с благими намерениями, людям, а потому, что я хочу быть с тобой.

— Быть со мной?

— Да. Но я понимаю… — он судорожно сглатывает. — Я понимаю, что ты, возможно, этого не хочешь. Мы можем довести дело до конца именно так, как планировали, когда всё начиналось. Если ты хочешь этого, я буду это уважать. Нет, это будет нелегко, но я могу смириться, если ты не разделяешь моих чувств...

— Джейми, — я притягиваю его ближе, удерживая на месте, пока пытаюсь собраться с мыслями. — Джейми, я не знала.

Он мягко улыбается.

— Теперь я это понимаю. Я думал, что в пятницу я как бы выдал себя.

— Я тоже думала, что выдала себя. Но я боялась, что ты этого не хотел.

— Как я мог не хотеть тебя? — он наклоняется и дарит мне самый нежный поцелуй, а затем шепчет мне в губы: — Ты — всё, чего я хотел, сам того не осознавая.

Я наслаждаюсь этим поцелуем и целую его в ответ. Я хочу утонуть в этом поцелуе, искупаться в нём и никогда не выныривать на поверхность. И всё же реальность вытаскивает меня и нашёптывает тревоги, от которых я, кажется, не могу избавиться.

— Но это было ненастоящим, — говорю я ему, отстраняясь и глубоко вдыхая холодный ночной воздух. — Что, если мы сами себя обманули? Что, если нам просто одиноко? Что, если наше примерное поведение заставило нас думать, будто два таких совершенно разных человека, как мы, могут быть вместе?

Наклонив голову, Джейми проводит большим пальцем по моим губам, и грубая мозоль на кончике его пальца касается моей чувствительной кожи.

— Я думал об этом. Мне кажется, это говорит страх. Мы вели себя наилучшим образом в присутствии сводников, но как насчёт всех тех часов, которые мы проводили вдвоём, оставаясь самими собой? Мы никогда не пытались произвести впечатление или расположить друг друга к себе. На самом деле, я думаю, что вёл себя с тобой невыносимо, потому что чувствовал себя в безопасности.

В безопасности.

— В безопасности, — шепчу я. — Ты прав. Но это всё равно… это такая чушь собачья.

— Так и есть, — его рука скользит по моей талии, притягивая меня ближе к нему. — Мы не должны бросаться в это очертя голову. Не стоит торопиться, Би.

Мои глаза на мгновение закрываются, когда я ощущаю удовольствие от того, что прижимаюсь к его телу, ощущаю его жар, высоту и твёрдость.

— Я немного тороплюсь. Не вижу причин медлить.

Его губы изгибаются в одной из тех почти улыбок, от которых моё сердце вспыхивает, как летний бенгальский огонь.

— Это значит… ты хочешь этого? — спрашивает он. — Чтобы это было настоящим?

— Да, — правда вырывается из моего сердца, оставляя после себя острую нежность, которая напоминает мне, какой уязвимой я себя чувствую из-за этого. — Но мне страшно. Я боюсь, что завтра ты проснёшься и поймёшь, что, конечно, мы трёмся друг о друга и целуемся как чемпионы, и с удовольствием подтруниваем друг над другом, но на самом деле ты не хочешь, чтобы кто-то такой хаотичный, как я, был с тобой в долгосрочной перспективе.

— Ты не одинока. Я тоже боюсь. Я боюсь, что ты устанешь от меня, — признаётся он. — Что тебе надоест моя невротическая неподатливость.

Одарив его дерзкой улыбкой, я провожу рукой по его груди.

— Мне нравится твоя неподатливость.

— Беатрис.

— Джеймс.

Он вздыхает.

— Я серьёзно.

— Ты серьёзный, Джейми. И я в восторге от этого.

Теперь уже очередь Джейми выглядеть неуверенным, он крепко прижимает меня к себе, словно боится, что я исчезну в его объятиях и этот момент превратится в мираж.

— Что ты говоришь?

Я приподнимаюсь на цыпочки и срываю долгий, медленный поцелуй, затем шепчу:

— Я спрашиваю. Хочешь ли ты тоже, чтобы это было по-настоящему? Ты и я, вместе.

Его глаза всматриваются в мои, выражение его лица серьёзное, напряжённое.

— А как же план расстаться и отомстить им? Наша месть? Ты просто… забудешь об этом?

— Ммм, — я задумчиво наклоняю голову. — Я думаю, что наше счастье — это достаточная месть.

— В каком смысле?

Мои губы расплываются в улыбке.

— Сводники свели нас вместе, Джульетта и Жан-Клод обманом заставили нас переписываться, но Джейми, мы сами решили, что с этим делать. Мы решили проводить время вместе, подружиться, стать… чем-то большим. Мы сами сделали это настоящим, не благодаря, а вопреки им, — я обхватываю его щёку, нежно обводя большим пальцем подбородок. — Для меня это достаточная месть.

Он наклоняется навстречу моему прикосновению, его глаза яростно смотрят мне в глаза.

— Хорошо.

— Итак, — моя улыбка становится шире. — Хочешь официально прекратить притворяться со мной?

Улыбка Джейми сияет ярче звёзд над нами.

— Больше всего на свете.