Мистер Идеальность (СИ)

Пролог

Я стояла на берегу, впитывая солёный воздух полной грудью. Море передо мной дышало, как живое, его волны, словно бархатные лапы зверя, нежно облизывали белоснежный песок. Чайки кричали над головой, их голоса — пронзительные, дикие, полные свободы — звали за собой, в небесную высь. Как же я завидовала им! Улететь бы, исчезнуть, раствориться в бескрайнем небе, чтобы больше не чувствовать эту адскую боль...

Но жизнь — чёртова карусель. Крутится без остановки, подбрасывая то радость, то горе. И если бы люди жили вечно... Что тогда? Мир задыхался бы от перенаселения, земля стонала под тяжестью бессмертных тел, а само существование потеряло бы цену. Смерть — это не наказание. Это... баланс.

Горькая усмешка скользнула по моим губам. Тыльной стороной ладони я смахнула предательские слёзы — горячие, солёные, бесконечные.

«Маш, ты жива. Ты должна жить. Ваня хотел бы этого...»

Но как? Как дышать, когда лёгкие сжаты тисками? Как биться сердцу, если оно разорвано на тысячи окровавленных осколков?

Воспоминания нахлынули, как цунами, смывая хрупкие дамбы моего самообладания.

ТОТ РОКОВОЙ ДЕНЬ.

Я проснулась от нежного прикосновения к щеке. Его губы — тёплые, чуть шершавые — коснулись кожи, и я улыбнулась, не открывая глаз.

— Спящая красавица, — прошептал он, и его голос, низкий, как шёпот осеннего ветра, заставил меня содрогнуться.

Сегодня Ваня улетал в командировку. И с самого утра меня глодало тревожное предчувствие, будто чёрный ворон каркал за окном.

— Может, не полетишь? — выдохнула я, цепляясь за его руку, как утопающая за соломинку.

— Ну что за детский сад? — он рассмеялся, и его карие глаза — тёплые, как шоколад, — сверкнули весельем. — Ты же знаешь, как мне важна эта поездка. Там редкие виды растений, я должен их увидеть!

«Опять эти растения...»

Для Вани работа всегда была на первом месте. Я давно смирилась с этим. Но сегодня... сегодня что-то сжимало горло, словно невидимые пальцы.

— Мне страшно, — прошептала я, глядя ему прямо в глаза. — Останься. Ради меня.

Но он лишь покачал головой, по-волчьи упрямый.

— Я приготовил завтрак. Давай вставай, а то остынет.

Я покорилась. Как всегда.

А потом... потом был звонок.

Новости. Резкий голос диктора, сухой, как пустынный ветер:

«Самолёт рейса Москва — Камчатка потерпел крушение... Выживших нет...»

Сердце остановилось.

— Маша, ты слышала?! — голос Александры Николаевны, матери Вани, дрожал, как лист на ветру.

— Нет... не может быть... — я трясла головой, словно пытаясь стряхнуть кошмар.

Но кошмар был реальностью.

— Дима подтвердил... — её шёпот был похож на стон. — Никто не выжил...

Дима- брат Вани. Следователь. Если он сказал...

Мир рухнул.

Я опустилась на пол, обхватив себя руками, как потерянный ребёнок. Слёзы жгли, словно кислота.

«Ваня... Зачем ты не послушал меня?!»

Глава 1

Дождь начался ещё до рассвета — мелкий, ледяной, бесконечный. Он стучал по подоконнику моей спальни, как назойливый метроном, отсчитывающий последние минуты перед неизбежным. Я сидела на краю кровати, сжимая в руках чёрное платье — шёлковое, скользкое, чужое. Его складки переливались в тусклом свете лампы, напоминая крылья мёртвой бабочки.

«Сегодня его похоронят.»

Мысль ударила с новой силой, заставив сжаться желудок. Я поднесла ладонь ко рту, боясь, что сейчас вырвет, но внутри была лишь пустота — как в пробитом барабане, где когда-то билось сердце.

Здание морга было серым, мокрым, безликим. Оно стояло в стороне от дороги, будто стыдилось того, что скрывало за своими стенами.

Гроб был закрыт.

— После таких катастроф… — начал Дима, но голос его прервался. Он не договорил. Не нужно было.

Я знала.

Я чувствовала.

Внутри этого деревянного ящика лежало не тело, а то, что от него осталось. Обугленные кости. Осколки. Прах.

Я прикоснулась к крышке ладонью. Дерево было холодным, мокрым от дождя, который просочился даже сюда, в этот стерильный зал смерти.

«Ты там один? Тебе страшно?»

Но ответа не было.

В церкви пахло ладаном и сыростью. Свечи горели тускло, их пламя колыхалось от сквозняков, будто души, не смогшие найти покой.

Гроб стоял посередине, залитый светом слабых желтых ламп. На крышке — фотография. Его фотография.

Тот самый снимок, где он улыбается, прищурившись от солнца, будто смеется над чем-то, что сказала я.

Священник читал молитвы, его голос глухо отражался от каменных стен:

— Господи, упокой душу раба Твоего…

Я сжала кулаки.

«Он не верил в тебя. Он верил в науку, в клетки, в ДНК. А теперь ты берешь его к себе? Или там ничего нет?»

Дождь стучал в витражные окна, будто пытался войти.

После мы поехали на кладбище. Земля была черной, размокшей, жирной. Она липла к подошвам, к рукам, к лопатам, будто не хотела отпускать его.

Когда гроб начали опускать, Александра Николаевна вдруг вскрикнула — не плач, не стон, а дикий, животный вопль, от которого сжалось сердце.

— Ваня!

Она рванулась вперед, к краю могилы, словно могла схватить его, вытащить обратно. Дима еле удержал ее. Она билась в его руках, как раненая птица, а дождь лил ей в лицо, смешиваясь со слезами.

Мне подали горсть земли.

Она была ледяной.

Я разжала пальцы. Комья ударились о крышку гроба с глухим стуком, словно последний разговор с глухонемым.

Последнее, что я могу ему дать.

За мной очередь двинулась дальше — тёти, дяди, коллеги. Каждый бросал свою порцию земли, и с каждым горстью гроб исчезал всё глубже.

В его квартире было душно. Запах горящих свечей, пирогов, духов — все смешалось в тяжелый, удушливый ком.

За столом сидели два десятка человек — все говорили вполголоса, словно боялись разбудить того, кто уже никогда не проснётся.

— Помните, как он в ботаническом саду за кактус ухватился? — всхлипывала тётя Галя.

— А на защите диплома! — кто-то фальшиво засмеялся. — Весь такой важный, а иллюстративный материал потерял!

Я сидела в углу, сжимая в руках стакан. Водка в нём была абсолютно прозрачной — как мои слёзы, которые так и не прошли.

На стене висели наши фотографии:

«Ваня кормит меня мороженым.

Ваня целует меня в макушку.

Ваня в аэропорту, за пару часов до...»

Его мать вдруг закричала:

— Уберите это! Уберите! — она рвала со стены снимки, царапая обои. — Он же ещё вернётся! Он не мог... не мог...

Дима попытался её удержать, но она билась в истерике, пока не упала без сил.

Когда все ушли, я осталась одна в нашей спальне.

Его подушка всё ещё хранила едва уловимый запах — смесь шампуня и того самого одеколона с нотками сандала. Я прижалась к ней лицом, вдыхая последние крупицы его присутствия.

На тумбочке лежали:

— билеты в кино на следующий месяц;

— незаконченная статья о редких видах орхидей;

— обручальное кольцо, которое он так и не успел надеть мне на палец.

За окном дождь сменился ледяной крупой. Она стучала по стеклу, словно кто-то пытался войти.

Я закрыла глаза.

И впервые за всё время — разрешила себе закричать.