Мистер Идеальность (СИ)

Глава 37

Слезы застилали глаза, ноги подкашивались, но я бежала. Сквозь чащу, через бурелом, не разбирая дороги. Одно только слово стучало в висках в такт бешеному сердцебиению: «Живи. Живи. Живи.»

Он остался там, чтобы я могла бежать. Его последний взгляд, полный не боли, а яростной, безумной решимости, стоял передо мной, не давая остановиться.

Внезапно земля ушла из-под ног. Я кубарем скатилась по склону, больно ударилась о корягу и замерла, хватая ртом воздух. Вокруг царила тишина. Только ветер шелестел верхушками сосен, и где-то далеко кричала сова.

Они не преследовали. Или я уже далеко, или… или с ним было покончено.

От этой мысли в груди все сжалось в тугой, болезненный комок. Я сгребла в ладони влажную землю и с силой сжала ее, пытаясь унять дрожь. Нет. Нельзя было думать о плохом. Он сильный. Он жив. Он должен быть жив.

Они искали диск. Они убили бы за него. А он… он отдал его полиции. Давид отвлек их, чтобы я могла уйти. Этот кусок пластика стоит дороже жизни.

Моя жизнь. Его жизнь. Все было в этом маленьком кусочке памяти.

Что мне было делать? Бежать дальше? Куда? Искать помощь? Но кому я могла доверять? Полиция? А если среди них были свои? Как тот мужчина в плаще — холодный, профессиональный, всесильный.

Я сидела на холодной земле, прижимая колени к груди, и чувствовала себя абсолютно потерянной, раздавленной, одинокой. Вдруг сквозь деревья мелькнул свет. Не яркий луч фонаря, а тусклый, желтый, приглушенный. Как свет из окна.

Я встала, с трудом пересиливая боль в теле, и побрела на свет. Осторожно, крадучись, продираясь сквозь кусты. Свет шел из окна небольшого бревенчатого домика, такого же, как дача Василия, но еще более старого и покосившегося. Из трубы шел дымок. Кто-то был дома.

Подкрадываться к окну было безумием. Но другого выхода не было. Я подползла и заглянула в щель между занавесками. Внутри, у печки, сидел пожилой мужчина с седой бородой и чинил сеть. На столе стоял самовар, и пахло хлебом. Он что-то напевал себе под нос.

Обычный дед. Лесник или рыбак. Не похоже на засаду.

Сделать глубокий вдох, я постучала в стекло.

Дед вздрогнул, отложил сеть и, прихрамывая, подошел к окну. Он отдернул занавеску, и его глаза округлились от удивления. Я, наверное, выглядела ужасно: грязная, мокрая, в разорванной одежде, с диким взглядом.

Он открыл окно.

— Девонька? Ты откуда? Что случилось? — голос у него был хриплый, но добрый.

— Помогите, — выдохнула я, и голос мой сорвался на шепот. — За мной гонятся. Моего друга… они его убили. Кажется.

Дед нахмурился, его взгляд стал серьезным.

— Заходи внутрь, быстро.

Он открыл дверь, втянул меня в дом и сразу же захлопнул ее, задвинув тяжелый засов.

— Кто гонится? Бандиты?

— Хуже, — я опустилась на лавку у печки, и меня затрясло уже от тепла, от чувства временной безопасности. — Это… это люди из власти. Или из тех, кто ей командует.

Я не знала, можно ли ему доверять. Но выбора не было.

Дед внимательно посмотрел на меня. Его старые, умные глаза изучали мое лицо.

— Саша, — неожиданно сказал он. — Внук мой. Он в городе, в полиции. Настоящий мент, не продажный. — Он подошел к старому телефону на стене, дисковому. — Ему можно доверять.

Он начал крутить диск.

— Саш? Это дед. Слушай сюда… — он кратко, по-военному четко, объяснил ситуацию, не упоминая имен, только факты: на девушку охотятся, друг в заложниках или хуже, есть диск с компроматом на больших шишек.

Он слушал, что говорили ему в трубку, его лицо стало хмурым.

— Понял. Ждем. — Он положил трубку и посмотрел на меня. — Он выезжает. С проверенными ребятами. Сказал, никуда не выходить и никому не открывать.

Мы сидели молча. Дед налил мне кружку горячего чая из самовара. Я пила его дрожащими руками, прислушиваясь к каждому звуку за окном. Через полчаса послышался шум мотора. Не одна машина. Несколько. Дед выглянул в окно и кивнул.

— Наши.

Вошел молодой парень в форме капитана полиции, с умными, уставшими глазами. За ним — двое таких же серьезных опера.

— Деда, — кивнул он старику, потом его взгляд упал на меня. — Это вы? Давайте ваш диск.

Я молча протянула ему пакет. Он взял его, не глядя, передал одному из оперативников.

— В машину. Подключить к защищенному ноуту. Быстро.

Потом он повернулся ко мне.

— Ваш друг. Он там один?

— Я… я не знаю, — голос снова предательски задрожал. — Они были в старой часовне, в лесу. Он остался, чтобы я могла уйти.

Капитан что-то сказал в рацию. Приказ был коротким: «Штурмовая группа. Координаты. Без звука. Живым любого ценои».

Он посмотрел на меня.

— Как вас зовут?

— Мария.

— Мария, вам нужно будет дать показания. Все, что знаете. Это будет непросто. Очень непросто. Эти люди… у них длинные руки.

— Я готова, — сказала я, и сама удивилась твердости в своем голосе. — Я должна это сделать. За него.

В этот момент в дверь просунулся головой оперативник с ноутбуком.

— Капитан? Вы не поверите… Тут… тут вся верхушка. Депутаты, сенаторы… Полгорода на откатах. Это же бомба!

Капитан чертыхнулся сквозь зубы.

— Значит, так. Значит, работаем. — Он посмотрел на меня. — Поехали. В безопасное место. Пока здесь не началось то, что должно начаться.

Меня увезли на какой-то заброшенный склад на окраине города. Там уже были люди — техники, следователи. Я давала показания часами. Рассказывала все. Про Ваню, про работу, про Давида, про ночь в лесу. Про него.

Пока я говорила, по рации то и дело доносились отрывочные сообщения: «Объект зачищен… Трое задержаны… Один ранен…».

Сердце сжималось каждый раз. Ранен? Кто? Он?

Под утро в помещение вошел капитан. Его лицо было усталым, но довольным.

— Вашего друга нашли. Живого. Контуженного, с парой сломанных ребер, но живого. Он отбивался, как черт. — Он усмехнулся. — Сказал передать: «Я же обещал чистый лист».

Слезы хлынули из моих глаз, на этот раз — от облегчения. Он жив. Он сдержал слово.

— А те… другие? — спросила я.

— Тот, в плаще, и его команда — задержаны. Передадут в ФСБ. Дело слишком большое для нас. — Он помолчал. — Вам обоим теперь нужна будет новая жизнь. С новыми документами. Далeкo отсюда.

Я кивнула. Я была готова. Готова на все. Главное, чтобы он был жив.

Меня отвезли в больницу. В палату интенсивной терапии. Давид лежал под капельницами, бледный, с закрытыми глазами. Но когда я взяла его руку, его пальцы слабо сжали мои.

Он открыл глаза. Усталые, измученные, но живые.

— Лист? — прошептал он.

— Чистый, — улыбнулась я сквозь слезы. — Абсолютно чистый.

Он слабо улыбнулся в ответ и снова закрыл глаза. Мы держались за руки. Буря еще не закончилась. Впереди были долгие допросы, суды, переезд, жизнь в тени. Но мы были вместе. И у нас был тот самый чистый лист. Начало нашей настоящей истории.