Мистер Идеальность (СИ)

Глава 46

Самолет коснулся посадочной полосы аэропорта Эль-Прат с содроганием, и по салону прокатился облегченный вздох. Прозвучал приглушенный голос пилота, объявляющего о прибытии, и привычная суета подготовки к выходу.

Мы вышли по трапу на испанскую землю, и меня ударил в лицо тёплый, влажный воздух, пахнущим морем, топливом и чем-то цветочным, незнакомым. Солнце светило ослепительно ярко, заставляя щуриться после тусклого света северной зимы.

Давид шёл рядом, его рука легла на мою спину — жест защиты, уже почти неуместный, но всё ещё инстинктивный. Мы прошли паспортный контроль под безучастными взглядами офицеров, получили наш скудный багаж и вышли в зал прилёта.

И тут я увидела их.

Они стояли за барьером, в самой толпе встречающих, но будто в отдельном измерении. Мама — вся в белом, с седыми волосами, уложенными в элегантную причёску, и папа — смуглый, седой, в своей вечной клетчатой рубашке с закатанными рукавами. Они не метались, не вглядывались в толпу. Они просто стояли и ждали. Как ждали всё это время.

Их глаза нашли нас мгновенно. Мама подняла руку, не крича, не маша, а просто подняла, и на её лице расцвела улыбка — такая яркая, такая безудержно счастливая, что у меня перехватило дыхание.

Мы подошли. Всё вокруг — шум, голоса — исчезло. Остались только они.

— Мама... — выдохнула я, и голос сорвался.

Она не бросилась мне на шею. Она просто взяла моё лицо в свои тёплые, шершавые от работы руки и посмотрела на меня, словно пытаясь запомнить каждую черточку, каждую новую морщинку.

— Mi niña, — прошептала она, и её глаза наполнились слезами. — Моя девочка. Наконец-то.

Папа обнял Давида. Не как зятя, которого видит впервые, а как старого друга, пережившего с ним что-то важное. Он похлопал его по спине, что-то тихо сказал ему на ухо, и Давид кивнул, и его собственное, всегда такое сдержанное лицо, дрогнуло.

Потом папа обнял меня, и я утонула в знакомом запахе его одеколона, табака и земли.

— Добро пожаловать домой, дочка, — пророкотал он над моим ухом своим низким голосом. — Всё хорошо. Теперь всё хорошо.

Мы ехали в их стареньком «Ситроене» по ярким, залитым солнцем улицам. Мама болтала без умолку, показывая на знакомые и незнакомые мне места, папа молча рулил, лишь изредка бросая на нас с Давидом взгляды в зеркало заднего вида — проверяющие, оценивающие, но одобрительные.

Давид сидел рядом со мной на заднем сиденье и молча смотрел в окно. Его рука лежала на моей, и я чувствовала, как постепенно, по капле, уходит напряжение из его пальцев.

Их дом не изменился. Та же белая стена, увитая бугенвиллией, тот же крошечный дворик с мозаичным столиком и двумя старыми креслами. И запах. Запах жасмина, кофе и прошлого, которое вдруг стало настоящим.

Мама повела нас в ту самую комнату — с голубыми ставнями и видом на апельсиновую рощу. На кровати лежало то самое шерстяное одеяло, о котором она говорила по телефону — яркое, пёстрое, ручной работы.

— Rest, — сказала она, целуя меня в лоб. — Отдыхайте. Вы дома.

Она вышла, закрыв за собой дверь. Мы остались одни в комнате, залитой вечерним солнцем. Воздух был густым и сладким от аромата цветущих деревьев.

Давид подошёл к окну, распахнул ставни и глубоко вдохнул.

— Ничего не изменилось, — прошептала я. — Совсем ничего. Как будто и не было этого всего... этого.

Давид подошел и обнял меня сзади. Он был тёплым и настоящим. Таким же настоящим, как солнце за окном, как крики детей на улице, как запах еды, доносившийся снизу — мама уже начала готовить ужин.

— Это и есть настоящее, — сказала я. — Всё остальное... всё остальное было просто плохим сном.

Я повернулась и обняла его. Мы стояли так, слушая, как в доме закипает жизнь — стук посуды, голос матери, что-то отвечающего ей отца. Обычные звуки. Звуки дома.

А за окном, в саду, стояло то самое апельсиновое дерево. И на его ветках висели плоды. Яркие, оранжевые, как маленькие солнца. Оставленные для нас.