Мистер Идеальность (СИ)

Глава 20

Тишина в его квартире была иной, нежели в моей. Не пустой и отзывающейся эхом одиночества, а… наполненной. Здесь пахло дорогим кофе, свежей бумагой и его парфюмом — древесным, с нотами бергамота. Все вещи лежали на своих местах с почти военной точностью, но теперь я видела за этим не холодный перфекционизм, а потребность в контроле, выстраданную годами бедности и неуверенности.

Он налил нам вина в строгие, без излишеств, бокалы.

— Прости, что сегодня было так… публично, — сказал он, имея в виду сцену с Татьяной Викторовной. Его пальцы обхватили ножку бокала так крепко, что костяшки побелели. — Я не должен был допустить этого. Не хотел, чтобы тебе было неприятно.

— Мне было не неприятно, — ответила я честно, делая глоток. Терпкий вкус граната разлился по языку. — Мне было… важно. Ты встал на мою защиту. Не как начальник, а как…

— Как мужчина, который заботится о тебе, — он закончил фразу за меня, и в его глазах не было привычной стальной брони. Была лишь усталость и та самая уязвимость, которую он открыл мне у своего старого дома.

Он подошел ко мне, взял бокал из моих рук и поставил его на стол. Его руки скользнули по моим плечам, медленно, давая мне время отстраниться.

— Я не знаю, как это делать правильно, Маша, — прошептал он, его лоб коснулся моего. — Я не умею быть небрежным. Не умею отключать голову. Даже сейчас я просчитываю риски, возможные последствия, сплетни в офисе…

Я прикоснулась пальцами к его губам, заставив его замолчать.

— Тогда перестань считать. Просто почувствуй.

Его поцелуй был другим, не таким, как вчера — яростным и жадным, или как на крыльце — нежным и вопрошающим. Он был медленным, исследующим, бесконечно бережным. Казалось, он читал мою душу через прикосновение губ, ища в ней ответы на все свои страхи.

Мы не пошли в спальню. Мы остались в гостиной, на огромном диване, застеленном мягкой серой тканью. Луна через панорамное окно освещала его лицо, и я впервые видела его полностью беззащитным — без костюма, без галстука, без этой вечной готовности к бою. Его шрамы — и те, что были видны на коже, и те, что скрывались глубоко внутри, — стали частью истории, которую он доверил мне.

Позже, когда мы лежали, сплетясь ногами, и слушали, как за окном шумит ночной город, он сказал:

— Я боюсь причинить тебе боль. Ты еще не залечила свои раны. А я… я не знаю, как быть достаточно мягким.

Я перевернулась к нему, положив голову ему на грудь. Слушала, как бьется его сердце — ровно и громко.

— Мы не разобьем друг друга, Давид. Мы просто… поможем зашторить шрамы. Твои и мои.

Он обнял меня крепче, и в этом объятии не было страсти. Была тихая, всепоглощающая благодарность

Глава 21

Утро началось не с будильника, а с запаха жареного бекона и звука джаза, доносящегося с кухни. Я накинула его рубашку и вышла из спальни.

Давид у плиты выглядел сюрреалистично мирным. На нем были простые спортивные штаны и футболка, и он настукивал ритм лопаткой по сковороде.

— Я не знал, что ты умеешь готовить, — улыбнулась я, подходя к нему.

— Выживать-то научился, — он бросил на меня быстрый взгляд и улыбнулся в ответ. — Яйца болтунья или глазунью?

— Болтунью. Как у тебя в детстве.

Он замер на секунду, и в его глазах мелькнула та самая теплая искорка, которую я видела в лодке. Это была наша маленькая победа — над его прошлым, над моей болью.

За завтраком он был другим. Таким же собранным, но без напряжения. Он рассказывал о своей матери, о том, как она гордилась, когда он получил первую премию, и как до самой своей смерти хранила его школьные грамоты.

— Она бы тебе понравилась, — сказал он вдруг, и в голосе его прозвучала легкая грусть.

Путь до работы мы молча проехали, держась за руки. Но по мере приближения к офису его пальцы разжались, плечи расправились, а лицо постепенно застывало в привычной строгой маске. Он снова становился Давидом Игоревичем.

Когда мы вошли в здание, между нами уже видимо для всех возникла незримая стена. Он прошел к своему столу, оставив меня позади. Я смотрела на него и удивлялась, как он может так быстро надевать маску.

Лена тут же налетела на меня у кофемашины.

— Ну что? Где ты пропадала? От тебя пахнет дорогим мужским парфюмом и… беконом? — ее глаза сверкали любопытством.

Я лишь загадочно улыбнулась и сделала глоток кофе.

— Задержалась у друзей.

— Друзей по имени Давид Игоревич? — прошипела она. — Весь отдел уже судачит! Татьяна Викторовна с утра ходит мрачнее тучи и что-то яростно строчит в своем календарике.

Мое сердце екнуло. Сплетни были неизбежны, но я не ожидала, что они разнесутся так быстро.

Планерка в тот день была самым суровым испытанием. Сидя напротив Давида, я ловила каждый его взгляд, каждое движение. Но он был безупречен — холоден, собран, деловит. Он делал замечания по отчетам, его голос был ровным и безэмоциональным. Когда очередь дошла до меня, он взглянул на меня так, будто мы виделись в последний раз полгода назад и ничего особенного между нами не произошло.

— Мария Владимировна, ваш отчет по тиражным расходам. На второй странице не та нумерация. Переделать к обеду.

— Хорошо, — кивнула я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это был тест. И для него, и для меня. Мы должны были играть по правилам этого мира, чтобы защитить тот, что только что начали строить.

Выйдя из кабинета после совещания, я обнаружила в своем телефоне сообщение:

«Твоя блузка так мило смотрится, а что под ней еще вкуснее. Жду вечера. Д.»

Я рассмеялась прямо в коридоре, вызвав недоуменный взгляд проходящего Олега. Мистер Идеальность умел шутить. И это было лучше любой признаности.

Вечером он ждал меня на той же парковке. Я села в машину, и он, не говоря ни слова, протянул мне маленькую коробочку. В ней лежала новая шпилька — изящная, серебряная, в виде стрелы.

— Чтобы закалывать волосы, которые я так люблю распущенными, — пояснил он, заводя двигатель. — И чтобы помнила, что даже здесь, в этой железной коробке, я твой. Всегда.

В этот момент я поняла, что наша любовь не будет похожа на бурный океан, каким была с Ваней. Она будет похожа на крепкий, глубокий корень — он скрыт от посторонних глаз, его не видно под землей, но именно он держит дерево, не давая ему сломаться в самый сильный шторм.

И пока его «Ауди» растворялся в вечернем потоке машин, я сжимала в руке шпильку и впервые за долгое время думала о будущем без страха.