Мистер Идеальность (СИ)

Глава 40

Поезд резко дернулся, и я проснулась. За окном плыли унылые осенние пейзажи — пожухлые поля, оголенные рощи, изредка проплывающие домики с закопченными трубами. Давид спал, его голова лежала у меня на плече, а лицо, наконец, расслабленное, казалось почти беззащитным.

Три месяца. Целых девяносто дней до Нового года. До Испании. Это казалось одновременно вечностью и мгновением.

Мы вышли на маленькой станции, затерянной в глуши. Пахло дымом, прелыми листьями и одиночеством. Следующий этап — залечь на дно. Саша предоставил нам ключи от заброшенной лесной избушки, о которой, казалось, забыл сам Бог.

Добирались туда на попутке с бородатым мужиком на видавшем виды «УАЗике», везшим на продажу мешки с картошкой. Он молча кивал на наши робкие вопросы о дороге и лишь однажды, хитро прищурившись, спросил: «От жён сбежали, что ли, голубки?». Мы промолчали, и он, хмыкнув, больше не лез с расспросами.

Последние два километра тащились пешком. Давид, бледный от боли, упрямо тащил обе сумки, отмахиваясь от моей помощи. Дорога утопала в грязи, вокруг стояла гнетущая, почти физически ощутимая тишина.

Избушка оказалась на отшибе, на краю глухого леса, у самого болота. Старая, покосившаяся, с прогнившим крыльцом. Зато своя.

Первую неделю мы почти не вылезали из нее. Отлеживались. Приводили в чувство себя и свое новое жилище. Молчали больше, чем говорили. Привыкали к новым ролям, к новой, странной жизни вчетвером — мы, тишина и страх.

Страх не отпускал. Он витал в прокуренном воздухе комнаты, прятался в тенях от керосиновой лампы по вечерам, шелестел засохшими листьями за окном. Каждый скрип половиц, каждый шорох за стеной заставлял нас вздрагивать и замирать, вглядываясь в темноту широко раскрытыми глазами.

Чтобы не сойти с ума, мы завели ритуал. Каждый вечер, перед сном, мы на пять минут позволяли себе мечтать вслух.

— Я научусь готовить паэлью, — говорил Давид, глядя на язычки пламени в печке. — Настоящую. С морепродуктами и шафраном.

— А мама покажет тебе, как правильно выбирать апельсины, — добавляла я, закутавшись в старый плед. — Она в этом спец. Сразу видит, какие сладкие.

— Мы купим себе гамак. И будем спать в нем днем, под тенью дерева.

— А вечером пить сангрию и слушать, как папа рассказывает старые истории...

Эти пять минут стали нашим лекарством, нашей отдушиной. Они напоминали, ради чего мы терпим все это — серые дни, вечный холод и жизнь в осаде.

Быт захлестнул нас с головой. Он оказался одновременно и спасением, и испытанием. Давид, к моему удивлению, оказался неплохим «дачником». Он молча, с упрямой сосредоточенностью, чинил все, что мог — починил завалившийся забор, вставил выпавшее стекло, наладил дровяную печь, которая сначала дымила на весь дом.

Я училась готовить на печке — каши, супы, жарить картошку. Училась стирать в огромном тазу, орудуя тяжелым чугунным валком. Училась не вздрагивать от каждого шороха в темноте и не бояться пауков, которые облюбовали углы нашей избушки.

Мы менялись. Закалялись. Страх никуда не девался, но мы учились носить его в себе, как носят старую, привычную боль. Мы становились сильнее. Или просто очень умело притворялись.

По утрам я просыпалась от стука топора — Давид колол дрова. Потом стоял у печи — он варил кофе в жестяной кружке, густой и горький, как полынь. Мы ели молча, прислушиваясь к звукам за окном — не подъехала ли чужая машина, не хрустят ли ветки под ногами незваных гостей.

Дни тянулись, однообразные и напряженные. Я вела свой «дневник» — маленький блокнот, где отмечала дни до отъезда. Каждый вечер зачеркивала очередную дату с чувством, будто отвоевала у судьбы еще один маленький клочок времени.

Как-то раз, в конце ноября, мы рискнули дойти до ближайшей деревни за продуктами. В единственном магазинчике, пахнущем солеными огурцами и керосином, на старом телевизоре показывали новости. Мы замерли у прилавка, услышав знакомое название нашего старого издательства. Репортаж о продолжении расследования... Упоминание о новых задержаниях... Но наших имен не прозвучало.

Мы молча вышли из магазина и почти бегом, не сговариваясь, пошли назад, к нашему лесному убежищу. Той ночью мы не мечтали. Мы молча сидели у печки и слушали, как завывает в трубе ветер. Они все еще там. Ищут. И мы все еще в бегах.

Но на следующее утро Давид, помешивая овсянку на печке, сказал спокойно, как о чем-то само собой разумеющемся:

— Билеты до Барселоны я присмотрел. Вылет — двадцать восьмого декабря.

Он сказал это просто, будто сообщал, что дрова нужно подбросить в печь. Но в его глазах горела та самая искра, что и в лифте, — упрямая, безрассудная и бесконечно обнадеживающая.

До Нового года оставалось меньше месяца.