Мистер Идеальность (СИ)

Глава 19

Черный ауди мягко и плавно катил по вечерним улицам, оставляя за собой шлейф уличных фонарей. Давид сидел за рулем. Я смотрела на него и не могла поверить своим глазам. Кто же знал, что я когда-то буду сидеть с ним в одном автомобиле и любоваться им. Его профиль был красивым — резкая линия скулы, тень от длинных ресниц, плотно сжатые губы.

Давид резко свернул в сторону набережной, и я невольно вцепилась в ремень безопасности. Давид вел автомобиль так же, как и жил — точно, расчётливо, но с крупиночкой страсти, которая прорывалась на резких поворотах.

— Мы же вроде как ужинать собирались? — мой голос прозвучал хрипло.

Мужчина лишь бросил на меня взгляд, в котором читались незнакомые чувства — дикость и что-то еще.

— Хочу что-то важное тебе показать, — он слегка улыбнулся и продолжил смотреть на дорогу.

Двигатель заглох, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем остывающего мотора. Я смотрела на серый фасад пятиэтажки, на облупившуюся штукатурку и темные окна. Это был не тот район, где я ожидала оказаться.

— Где мы? — спросила я, и мой голос прозвучал глухо в тесном пространстве салона.

Давид не ответил сразу. Его пальцы все еще сжимали руль, будто он продолжал вести несуществующую машину. Он смотрел на подъезд, на дверь, покрашенную в давно выцветший синий цвет.

— Это мой дом, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни гордости, ни смущения. Просто констатация факта. — Точнее, был. До шестнадцати лет.

Я повернулась к нему, удивленно приподняв бровь. Мистер Идеальность, человек в безупречных костюмах и с часами дороже моей трехмесячной зарплаты, вырос здесь? В этом старом доме с кривыми балконами и ржавыми водосточными трубами?

Он, словно угадав мой вопрос, коротко усмехнулся — сухим, безрадостным звуком.

— Непохоже на пентхаус с видом на море, да? — Он отстегнул ремень безопасности. — Пойдем. Я не могу объяснить это в машине.

Мы вышли на улицу. Воздух здесь пах иначе, чем у моего дома — не солью и свежестью, а пылью, асфальтом и сладковатым запахом цветущей где-то за забором акации. Давид подошел к подъезду и провел ладонью по шершавой поверхности стены, словно здороваясь со старым знакомым.

— Я родился здесь, — начал он, не глядя на меня. — В той квартире на третьем этаже. Окно с треснувшим стеклом — это кухня. Там всегда пахло жареной картошкой и старыми книгами. Мать работала библиотекарем, отец... отец ушел, когда мне было пять. Больше я его не видел.

Он замолчал, и я не решалась нарушить тишину. Этот рассказ был так не похож на все, что я о нем знала.

— Мы жили бедно, — продолжил он, наконец повернувшись ко мне. Его глаза в свете уличного фонаря казались бездонными. — Очень бедно. Я донашивал одежду за соседскими мальчишками, а мать по вечерам штопала мне носки, пока я учил уроки. Она говорила: «Ученье — свет, Давид. Только знания вытянут тебя отсюда».

Он сделал паузу, его взгляд снова уплыл куда-то в прошлое.

— Я и вытянул. Считал каждую копейку, учился так, будто от этого зависела моя жизнь. А она, по большому счету, так и зависела. Поступил на бюджет, потом работал на трех работах одновременно, чтобы помогать матери и платить за свою комнату в общаге. Спал по четыре часа. Никаких тусовок, никаких девушек... только цифры, отчеты, дедлайны.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела того самого мальчика — упрямого, голодного, напуганного.

— Я стал таким не потому, что я зануда или бесчувственный робот, Маша. Я стал таким, потому что боялся. Боялся снова оказаться там, — он кивнул в сторону темного окна. — Боялся бедности, беспомощности, того чувства, когда на тебя смотрят свысока. Моя безупречность — это мой панцирь. Моя защита.

В горле у меня встал ком. Я представила его — худого подростка за учебниками при тусклом свете кухонной лампы, и сердце сжалось от боли.

— Почему ты показываешь мне это? — прошептала я.

— Потому что ты видишь меня. Настоящего. — Он сделал шаг ко мне. — Ты видела меня в лодке, у костра, в лифте... ты видела, как я танцую. И ты не испугалась. Ты не убежала.

Он взял мою руку, и его пальцы, обычно такие уверенные, теперь слегка дрожали.

— А сегодня утром, в офисе... Когда эта ведьма Татьяна набросилась на тебя из-за меня, я понял, что не могу больше прятаться. Я не хочу, чтобы ты думала, что я какой-то недоступный идол, высеченный из мрамора. Я живой. Со своим прошлым, со своими шрамами и страхами.

Он прижал мою ладонь к своей груди. Сквозь тонкую ткань рубашки я чувствовала частый, неровный стук его сердца.

— Я показываю тебе самое уязвимое место, какое у меня есть, Маша. Свою самую большую боль. Потому что я тебе доверяю.

Я смотрела на него — на этого сильного, красивого, невероятно ранимого мужчину, который открыл мне свою душу. И в тот момент исчезли последние барьеры. Исчезли сомнения, остатки страха, даже тень Витиной утраты отступила, уступив место чему-то новому, теплому и бесконечно важному.

Я поднялась на цыпочки и коснулась губами его губ — нежно, почти неслышно.

— Спасибо, — прошептала я ему в губы. — Спасибо, что доверился.

Он обнял меня, прижал к себе так крепко, что стало трудно дышать, и спрятал лицо у меня в волосах. Мы стояли так посреди темной улицы, у его старого дома, двое взрослых людей с грузом прошлого за плечами, которые только что нашли друг в друге то, чего так не хватало, — понимание.

— Пойдем домой? — наконец тихо сказал он.

— Домой, — кивнула я, имея в виду не его квартиру и не мою, а то новое, неизведанное пространство, которое только что родилось между нами.

И когда мы ехали обратно, молча держась за руки, я смотрела на его профиль и думала, что самые прочные стены строятся не из мрамора и стекла, а из доверия и принятия. И мы только что заложили первый камень.