Мистер Идеальность (СИ)

Глава 30

Синий свет мигалок полицейских машин разорвал ночную тьму, окрашивая стены домов в мертвенные тона. Мы стояли, прислонившись к холодной стене, втроем — перепачканные, помятые, молчаливые. Давид, все так же сжимающий бок, я — с бешено стучащим сердцем, и Татьяна Викторовна, которая беззвучно плакала, утирая лицо краем халата.

К нам подошел офицер, молодой, с серьезным, непроницаемым лицом.

— Кто из вас Давид Идеалов?

— Я, — Давид сделал шаг вперед, его голос звучал устало, но твердо.

— Вас пытались избить?

— Не совсем, — он усмехнулся, коротко и беззвучно. — Скорее, убедить молчать. Не вышло.

Офицер кивнул, делая пометки в блокноте.

— А вы? — он перевел взгляд на меня и Татьяну Викторовну.

— Свидетели, — ответила я за обеих, чувствуя, как подкашиваются ноги. — И… потерпевшие, наверное.

В этот момент из подъезда вывели двух крепких парней в спортивных костюмах. Их руки были скручены за спинами наручниками. Один прихрамывал, на лице второго красовалась свежая ссадина — работа Давида. Они угрюмо смотрели в пол.

— Опознаете? — спросил офицер.

Давид внимательно посмотрел на них и покачал головой.

— Нет. Наемники. Но тот, кто их послал… они еще ответили.

Меня вдруг затрясло мелкой дрожью. Адреналин отступал, оставляя после себя леденящий ужас и осознание того, что только что произошло. Кто-то действительно хотел нас заставить замолчать. Навсегда.

Сильная рука обхватила мое плечо. Давид притянул меня к себе, и я почувствовала, как он тоже дрожит — не от страха, а от ярости и остатков адреналина.

— Все хорошо, — прошептал он мне на ухо. — Все кончено. Они проиграли.

Но я знала, что это не так. Это только начинало.

Нас повезли в отделение давать показания. Допрос длился несколько часов. Я рассказывала все, что знала, с самого начала — с момента моего прихода в издательство, с первых придирок Татьяны Викторовны, которая, как выяснилось, просто пыталась сохранить остатки порядка в отделе, тонущем в воровстве. Я говорила об Игоре, о странных совпадениях, о найденных нами «мертвых душах» и фирмах-однодневках.

Давид сидел рядом, его показания были краткими, точными, выверенными. Татьяна Викторовна, все еще бледная, но уже собравшаяся, подтверждала каждое его слово, добавляя детали, которые знала только она.

Когда мы, наконец, вышли из здания полиции, уже светало. Небо на востоке разгоралось бледной полосой, обещая ясный, холодный день.

Машину Давида эвакуировали на штрафстоянку — фары были разбиты, на крыше зияла вмятина. Мы молча стояли на пустынном тротуаре, не зная, что делать дальше.

Первой заговорила Татьяна Викторовна.

— Я поеду к брату, — сказала она тихо. — Поближе к центру. Там… там безопаснее.

Давид кивнул, достал кошелек и сунул ей в руку пачку купюр.

— Возьмите. На такси и на первое время. Завтра… сегодня мы все решим.

Она хотела отказаться, но посмотрела на его лицо и просто кивнула, сжав деньги в пальцах.

— Спасибо, — прошептала она и, повернувшись, побрела к ближайшей остановке.

Мы остались одни. Город просыпался, где-то заводились первые машины, слышался далекий гул трамвая.

— Пошли, — сказал Давид, беря меня за руку. Его пальцы были ледяными. — Пешком. Мне нужно двигаться.

Мы пошли по пустынным утренним улицам. Он молчал, и я не решалась нарушить это молчание. Я видела, как он перемалывает в голове все произошедшее, строит планы, просчитывает ходы.

— Он не остановится, — наконец сказал он, не глядя на меня. — Николай Петрович. Он знает, что мы пошли в полицию. Он будет давить. Использовать все свои связи, всех своих адвокатов. Он будет пытаться вывернуть все так, что это мы окажемся виноватыми. Я, ты, Татьяна Викторовна — сбежавшая бухгалтерша, у которой «крыша поехала» от работы. Мы — влюбленная парочка, запутавшаяся в своих чувствах и решившая оклеветать начальство.

Он остановился и посмотрел на меня. В его глазах была не привычная уверенность, а усталая, горькая решимость.

— У нас один шанс. Один ход. Мы должны ударить первыми. Публично. Так, чтобы он не успел опомниться.

— Как? — спросила я, чувствуя, как холодный страх снова сковывает меня.

Он достал телефон, пролистал контакты и нашел нужный номер.

— У меня есть знакомый. Журналист. Не из бульварной прессы. Из серьезного издания. Он любит громкие истории о коррупции. — Он показал мне экран. На нем горело имя: «Максим Репортер».

— Ты хочешь… рассказать все в газету? — у меня перехватило дыхание.

— Больше чем рассказать, — его губы тронула холодная улыбка. — Мы устроим пресс-конференцию. Прямо сегодня. В самом издательстве. Пригласим всех — и нашу прессу, и городские СМИ. Мы выложим все доказательства на стол. На весь город. На всю страну.

Это было безумие. Это был публичный акт самоубийства, если что-то пойдет не так.

— Но… полиция... они же уже ведут дело? — попыталась я возразить.

— Полиция может затянуть дело на месяцы. А за месяцы Николай Петрович успеет уничтожить все доказательства, оказать давление на свидетелей, а нас… нас уволят по статье. С пятном в трудовой. И мы больше никогда не найдем работу по специальности. — Он сжал мою руку. — Нет. Только так. Публичная казнь. Или мы его. Или он нас.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела не просьбу, а ожидание. Ожидание того, что я буду с ним. До конца.

Я сделала глубокий вдох, вбирая в себя холодный утренний воздух. Страх был, да. Но вместе с ним пришло и странное, ясное спокойствие. Точка невозврата была пройдена. Осталось только идти вперед.

— Хорошо, — сказала я, и мой голос прозвучал удивительно твердо. — Звони своему журналисту. У нас есть всего несколько часов, чтобы подготовиться.

Он улыбнулся — по-настоящему, впервые за эту долгую ночь. И в этой улыбке была не только решимость, но и гордость. За меня. За нас.

— Идем, — он снова взял меня за руку, и на этот раз его пальцы были теплыми. — Идем заканчивать то, что начали.

Мы повернули обратно, в сторону центра, навстречу восходящему солнцу и самому опасному дню в нашей жизни. Дню, который должен был все изменить.