Один неверный шаг (ЛП)

11. Харпер

Сегодня четверг, практически неделя жизни у Нейта подошла к концу, и я наконец привыкаю. Во многом благодаря тому ощущению спокойствия, которое дает его дом. Кровать, похожая на чистое блаженство, мягкий ковер в спальне, маленький стол, который я обустроила под свой домашний офис. В крошечном магазинчике канцтоваров в центре Лондона я купила новый дневник — кожаный, с аккуратной разлиновкой, — и начала писать в него тем же вечером.

Дневник я веду с двенадцати лет.

Сам процесс всегда успокаивал, а сохранение ритуала был сродни заботе о себе. Поддерживать эту привычку — все равно что возвращаться себе и слышать собственные мысли вслух. Записывая, я часто по-настоящему понимала их... или меняла.

Мне нравятся два окна, выходящих на площадь и сад, который мы делим с соседями Нейта. Дорога на работу прекрасна — извивается между домами, которые я уже начинаю узнавать. Замечаю дом с синей дверью — значит, осталось шесть минут. Работа, где Адья постепенно все больше проникается ко мне теплом, новые поступления искусства и подготовка мероприятий — все это захватывает и одновременно бросает вызов.

Все постепенно становится на свои места. Становится правильным. Та гиперактивность первого времени в Лондоне, когда я была на взводе и жила в режиме постоянной настороженности, понемногу уходит.

Понемногу.

И мамина реплика по телефону, пока я выбираю продукты, кажется, только подтверждает это.

— Ты звучишь спокойнее, — замечает она своим бодрым бостонским акцентом. — Работа нравится, значит?

— Да. Гораздо интереснее той, что была в Нью-Йорке.

— М-м, — в ее голосе полно невысказанных мыслей, но я знаю каждую из них и не хочу слушать. Мама замечательная. Она проявляет любовь действиями, а не словами, и сейчас ничего сделать не может. Так что не остается способов выразить свою заботу.

Мне понадобились годы, чтобы понять эту особенность.

— У меня все хорошо. Честно. Единственное, о чем жалею, — что все произошло так быстро, — я дохожу до молочного отдела и ищу тот самый йогурт, что открыла для себя на прошлой неделе. Он тут же отправляется в корзину. — Знаю, для вас с Грегом это стало неожиданностью.

— Неожиданностью, — повторяет она. — Да уж. Мы и представить не могли, что ты настолько сомневаешься в Дине.

— Я и сама долго этого не понимала, не осознавала по-настоящему.

— М-м, — снова произносит она, но теперь уже задумчивее. — А квартира тебя устраивает? Арендодатель починил окно?

— Да, починил. Стало очень уютно, — отвечаю я. Чистейшая ложь. В тот момент, как переступила порог прежнего жилища, я поняла, что показывать его родителям нельзя. Они не поймут.

— Хорошо, хорошо. Ты же знаешь, мы с Грегом были бы рады навестить тебя.

Я улыбаюсь. Это приятно, пусть и вполне предсказуемо. Выражение поддержи через действия.

— Может, через месяц-другой, когда окончательно обживусь.

— Дай знать, когда будешь готова, и мы забронируем билеты, — говорит она. Повисает короткая пауза. Я тянусь за пачкой басмати и жду слов, которые вот-вот прозвучат. — Дин звонил на выходных.

Эти слова ошеломляют, хотя я и готовилась к чему-то подобному.

Я закрываю глаза.

— Правда?

— Да. Думаю, он просто хотел узнать, как ты. Но упомянул одну вещь... Милая, ты ведь не позволишь ему оплатить штрафы за отмену?

— Нет. Я заплачу свою половину.

— Но ведь это он настаивал на пышной свадьбе, — говорит мама. — Было бы справедливо, если...

— Я заплачу свою половину, — перебиваю я. Голос звучит твердо, и я понимаю, что упрямлюсь, но не могу представить, что буду чем-то обязана Дину. Больше нет. Я не позволю ему использовать это как повод для звонков, намеков, вины или жалости. Я хочу полностью вырваться из-под его влияния.

И теперь, когда сказала ему «нет»... Дин пошел к матери. Он, как и я, прекрасно знает, что штрафы за отмену свадьбы — последние рычаги, которые на меня остались.

— Ладно, — вздыхает мама. — Не стану притворяться, что понимаю, но не хочу, чтобы ты надрывалась. Хорошо?

— Я знаю, мам. Я не надрываюсь.

Она снова вздыхает.

— Разве его друг не живет в Лондоне? Тот богатый наследник, о котором Дин рассказывал; который однажды приходил на рождественскую вечеринку? Как же его зовут...? Грег, помнится, искал его семью в интернете, когда мы вернулись домой после вечеринки.

Я хватаю упаковку куриных грудок. Смотрю на ценник и говорю то, что мама хочет услышать:

— Нейт Коннован.

— Точно. Разве он не в Лондоне?

— Думаю, да.

Мама усмехается.

— Может, вы и столкнетесь где-нибудь. Думаешь, он узнает тебя?

— Учитывая, что я четыре года встречалась с одним из его ближайших друзей по колледжу, подозреваю, что да.

— Ну, ты же знаешь, какие они. Дин слеплен из того же теста. Только у того парня... кошелек еще толще, чтобы подпитывать подобное высокомерие. Нет, тебе стоит оставить таких мужчин в прошлом.

— Думаю, мне стоит побыть какое-то время одной.

— Конечно, милая. Сейчас это, возможно, самое разумное решение. Но когда будешь готова... знаешь, у меня ведь полно ассистентов, которые...

— Мам.

Она смеется.

— Ладно, ладно, прекращаю. Я просто хочу, чтобы ты вернулась домой.

— Знаю, — говорю я. Это нагнетает и без того неприятное чувство вины — очевидная неготовность родителей принять побег в Лондон. И то, что своим внезапным решением подвела не только Дина.

— Мне пора, дорогая, прости. Обеденный перерыв закончился, через пять минут начнется лекция.

Я беру пачку лингвини. Смотрю на переполненную корзину и понимаю, что донести все это до дома будет настоящим испытанием.

— Ничего. О чем сегодня лекция? — спрашиваю я. Мама преподает английскую литературу, и мне всегда нравилось слушать ее рассказы.

— Уже несколько недель занимаемся викторианской литературой. Ну, ты знаешь — Диккенс, Харди, Теннисон. Сегодня лекция... сейчас... ага. О социальных нормах и гендерных ролях, и о том, как авторы отражали стремительно меняющееся общество девятнадцатого века.

— Звучит захватывающе, — говорю я, и это правда.

По голосу мамы слышно, что она улыбается.

— Спасибо, милая. Хорошего тебе вечера.

— Хорошего дня, — отвечаю я.

— Люблю тебя.

— И я тебя.

Я оплачиваю внушительную гору покупок и добавляю ее к двум сумкам, что уже несу. Работать в центре смертельно опасно: слишком много магазинчиков, куда можно заглянуть на обеде или по дороге домой.

Таунхаус Нейта совсем недалеко, но с тяжелыми пакетами дорога тянется бесконечно. Приходится дважды останавливаться передохнуть, и когда я наконец добираюсь домой, легкое раздражение успевает перерасти в откровенную злость.

У Дина нет никакого права звонить родителям.

Нет права рассказывать о наших личных делах, о моем решениии относительно финансов или пытаться апеллировать, надеясь, что те смогут повлиять на меня.

Желудок стягивает тугой узел. Тот самый, что понемногу ослабевал всю последнюю неделю, но теперь снова впивается железной хваткой в меня и мои измотанные нервы. Неопределенность нависает надо мной, как вопросительный знак.

Я отпираю дверь в таунхаус.

— Есть кто дома? — зову я.

Но внутри пусто, свет не включен, и все выглядит ровно так же, как когда я уходила утром.

С тех пор как мы стреляли из лука и попали под дождь Нейт стал проводить вне дома больше времени, чем в нем. Тогда мне показалось, мы начинаем становиться друзьями. Но последние три утра он уходил еще до того, как я спускалась на кухню, и возвращался только после того, как уходила к себе, закрывала дверь и либо пересматривала на ноутбуке любимый сериал, либо писала в дневнике. Я слышала его шаги. Как поднимался вверх по лестнице на третий этаж, самый верхний, где я ни разу не бывала.

Иногда кажется, будто я живу здесь одна.

Я ставлю пакеты с продуктами на большой кухонный остров. Один наклоняется, и два апельсина выкатываются на каменную столешницу.

Пора смотреть правде в глаза.

Если собираюсь прожить здесь еще месяц, значит, нужно начать готовить нормальную еду. Заполнить кладовку, приготовить что-то заранее и, может быть, делать заготовки на обед, чтобы брать на работу.

Месяц.

Вот на что Нейт поставил. И я не могу притворяться, будто ком в горле никак не связан с тем, почему он это затеял. Я спрашивала, и тот стоял на своем. Это не ради Дина, не по просьбе Дина, и...

Кажется, я ему верю.

Хочу верить.

Что, конечно, приводит к другим вопросам. Главному...

Тогда зачем?

Я открываю холодильник и начинаю распаковывать один из четырех пакетов, что принесла домой. Лук, морковь, огромный кабачок... Холодильник почти пуст. Он настолько огромен, что покупки едва-едва занимают эту бездну.

В этот момент я слышу, как открывается входная дверь.

Голос Нейта приглушен, но в нем отчетливо слышно постепенно уходящее напряжение. Я выглядываю в коридор. Он разговаривает по телефону.

Замечает меня. Кивает один раз, лицо жесткое.

Я ныряю обратно на кухню. Несмотря на приглушенную речь, трудно не уловить урывки фраз.

— Я думал, ты дал понять, что это неприемлемо... Что? Мы никогда не отмечали Пасху вместе... Да. Можно рассмотреть... Я подумаю.

А потом, уже куда ближе к кухне, финальное:

— Созвонимся позже.

Я резко возвращаюсь к открытому холодильнику и пакету картошки в руках. За спиной эхом раздаются шаги по коридору, а потом удивленный возглас:

— Ты что, опустошила «Теско»?

Я закрываю дверцу холодильника.

— Почти. Просто решила, что раз уж... остаюсь подольше, то стоит отнестись серьезно. И надоело уже жить на доставках.

К тому же это дорого.

Нейт кивает и оглядывает пакеты, раскиданные по кухонному островку. Он как обычно в костюме, но без галстука. Волосы выглядят взъероженнее обычного, а в скулах и вокруг рта проглядывает напряжение, которое я вижу нечасто.

— Обещаю, я не спалю кухню. Снова.

— Да пожалуйста. Сжигай все к чертовой матери.

Я тянусь за пачкой риса и невольно морщусь от горечи в его голосе.

— Все в порядке?

Он проводит рукой по волосам.

— Да. Конечно.

— Ты был занят, — говорю я, пожав плечами. Открываю один из шкафчиков, замечая совершенно пустую нижнюю полку. Отлично. — Часто не бывал дома.

— Да. На работе просто пекло.

— Хочешь поговорить об этом?

— Нет, — отвечает он. Но в тоне нет отстраненности. Скорее, просто честность. — Ты купила... это что вообще?

Я смотрю на Нейта Коннована, стоящего посреди роскошной кухни с репой в руке. И выглядит он совсем не как обычно уверенный Нейт.

Я не могу удержаться от смеха.

— Что? — спрашивает он. — Так уж заметно?

— Скажем, по тебе видно, что нечасто стоишь у плиты.

— Если удивило только это, значит, ты не заглядывала в пустой холодильник, — он вертит корнеплод в руке. — Это что, смущенная морковка?

— Репа, — поправляю я. — Брось сюда.

Он приподнимает бровь, но все же делает, как я прошу, перебрасывая репу через столешницу. Я ловлю ее и улыбаюсь.

— Сегодня на ужин собираюсь запечь овощи и курицу. Хочешь?

Вот теперь он приподнимает обе брови. Делает короткую паузу — я уже почти уверена, что он откажется, — но затем кивает.

— Да. Спасибо.

— Без проблем.

Он облокачивается обеими руками о кухонный остров.

— Собираешься накормить целую армию, о которой я не знаю?

— Нет, но хочу приготовить еду на неделю вперед, — я поднимаю репу, будто самое неопасное оружие в мире. — К слову о готовке. Ты заказываешь все это пиршество завтраков?

Нейт прищуривается.

— Да. Хочешь чего-то еще?

— Нет, я хочу меньше, — я открываю морозилку и показываю гору выпечки, которую напихала туда за последние несколько дней. — Мы никогда все это не съедим!

Это наконец выбивает из него улыбку.

— Пожалуй, я об этом не подумал.

— И ведь каждый раз все стоит нетронутым, когда я спускаюсь. Ты хоть что-нибудь из этого ешь?

Нейт проводит ладонью по затылку.

— Иногда.

— Расточительно, — цокаю я.

Он кивает и тянется за очередным пакетом, вытаскивая пачку муки.

— То есть, выходит, ты у нас кто? Профессиональный шеф-повар в свободное от работы время?

— Да нет. Обычный человек, пытавшийся не умереть с голоду и параллельно нахватывшийся паре-тройке навыков.

— Я живу... тридцать восемь лет, и ни одного кулинарного навыка так и не нахватался, — говорит он. Я слышу, как Нейт роется в другом пакте. — Крекеры. Сыр. Яблоки. Это...

— По-домашнему? — подсказываю я.

— Ага.

Я открываю морозилку и ищу место для огромного пакета замороженной брокколи.

— Не хочу лезть не в свое дело, но разговаривая по телефону, ты звучал немного раздраженным. Все в порядке?

За моей спиной воцаряется тишина.

Я открываю выдвижной ящик морозилки и аккуратно убираю туда куриные грудки.

— Не хочу переходить границы, правда. Можешь смело сказать «без комментариев». Просто хотела узнать, как ты.

— Харпер, — произносит он.

Я оборачиваюсь через плечо с улыбкой.

— Если это... о черт.

Он держит в руке узкую, фиолетовую коробочку. Из плотного, дорогого картона, с золотым тиснением на лицевой стороне. Она обошлась мне в сто двадцать фунтов, и я до сих пор не уверена, стоило ли оно того. Продавщица в крошечном секс-шопе в Челси уверяла, что стоит.

— Не думаю, что это стоит класть в холодильник или морозилку, — спокойно произносит он, все еще разглядывая коробку. Читает.

Я чувствую, как щекам расползается румянец.

— Может, в кладовку? — предлагает он.

— Нейт, это не... черт. Ты не должен был это увидеть.

— Не сомневаюсь, — отвечает он. На лице мелькает что-то собранное, сдержанное, но взгляд медленно переходит с вибратора на меня. — Не знал, что такое продают в «Теско».

— Нет, во время обеда я зашла в другой магазин, — я смотрю на изящную упаковку, все еще зажатую в его руках, на крупные пальцы, обхватывающие коробку. От смущения голос становится выше обычного. — Ты... изучаешь ее?

Уголки его губ наконец приподнимаются в легкой, настоящей улыбке. Нейт поднимает коробку и зачитывает вслух:

— Двойное удовольствие, двойной оргазм. Удлиненный кончик предназначен для внутренней стимуляции точки G.

— Нейт!

Его голос становится ниже.

— Гибкое второе ответвление идеально подходит для клиторальной стимуляции и подстраивается под любое тело.

Я прячу лицо в ладонях.

— Да. Именно этим секс-игрушка и занимается.

— М-м. «Сирена Наслаждения 3.0». О, смотри-ка — изготовлено из медицинского силикона.

Я раздвигаю два пальца и краем глаза на него смотрю. Нейт все еще крутит коробку в руках. Его брови по-прежнему напряженно сведены, но губы тронуты улыбкой.

— Можешь перестать ее разглядывать. Уверена, ты уже весть текст на упаковке выучил наизусть.

— Разумеется, — он кладет коробку на столешницу с тихим стуком и поднимает взгляд. — Тут написано, что у нее двенадцать режимов вибрации, чтобы соответствовать потребностям каждой женщины. Кто бы мог подумать? Двенадцать.

Я наконец сдаюсь и хрипло смеюсь.

— Ага. Была еще одна на двадцать четыре, но подумала, это уже перебор.

— Двадцать четыре, — тихо повторяет он, слегка склоняя голову. — Интересно, как простым смертным мужчинам с этим конкурировать.

— М-м. Опасно, наверное, привыкать к такому, — говорю я. Фраза вырывается прежде, чем мозг успевает осознать, что это не разговор с подружкой.

В награду я получаю очередную приподнятую бровь.

— Или просто стоит встречаться с мужчинами получше. Вибрирующими, — произносит Нейт.

— Ты хоть раз такого встречал?

— Мужчина с хорошим воображением на многое способен, — отвечает он. На губах появляется лукавая улыбка, а в глазах вспыхивает насмешливый блеск. От этого внутри все сжимается. — Игрушки предназначены не только для использования в одного.

Я тянусь к другому пакету с продуктами — просто чтобы укрыться от слишком ощутимого взгляда. Пальцами задеваю картонную упаковку с яйцами.

— Любопытно. Я не особенно рассматривала другие отделы. В том числе отдел... для пар.

Краем глаза замечаю, насколько же высокий Нейт. Крупный. Он крутит в руках баклажан — почти так же, как минуту назад вертел вибратор.

— Жаль. Это самый занимательный отдел.

— Думаешь? Может, стоит его изучить. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь, — повторяет он. — Когда я успешно сыграю свою роль свахи.

Я провожу рукой по волосам, откидывая выбившиеся пряди.

— Говоришь так, словно... знаком с той частью магазина.

Нейт пожимает плечами, перекладывая баклажан в другую руку.

— Тот вибратор вряд ли был бы моей первой покупкой в секс-шопе.

— Намекаешь, что для меня он первый?

Он ухмыляется, криво и чуть по-волчьи.

— Разве нет?

Я протягиваю руку и выхватываю овощ из его больших ладоней.

— Да, но мне не нравится, что это настолько очевидно.

Нейт усмехается.

— Просто угадал.

— Ну-ну, — отвечаю я. Но становится слишком жарко; румянец расползается по щекам.

И пока я готовлю ужин, пока разговор плавно течет сам собой, прямо на кухонном острове остается лежать эта чертова фиолетовая коробка.