Один неверный шаг (ЛП)

15. Харпер

Я начинаю это замечать. Маску, которую надевает, чтобы быть тем, кем, по мнению Нейта, его хотят видеть окружающие. Улыбку, которую использует, чтобы всех очаровывать. Раньше она не казалась столь заметной. Широкая улыбка успокаивала меня. Но теперь...

Я задаюсь вопросом, настоящая ли она.

Потому что видела, как он улыбался, когда не был начеку. Сдержанно, кривовато и вопреки происходящему. Как эта самая улыбка доходила до глаз и делала взгляд теплым. Именно ее я хочу видеть.

Он подарил мне пионы. Прекрасные, гигантские бутоны, которые полностью раскроются в ближайшие дни. Станут смелыми, эффектными цветами.

Странно. Вот то самое слово. Ощущается странно — благодаря какому-то волшебству — узнать Нейта Коннована с такой стороны. Неожиданно.

Хотеть узнать его еще лучше.

Солнце еще не начало всходить, когда мы уходим с цветочного рынка. Оно парит прямо под линией горизонта, но небо уже светлее, чем час назад. Темнота уступила место глубокому синему тону, не перестающему светлеть.

Над нашими головами ни облачка.

— Ты голоден? — я поворачиваюсь к нему; Нейт прислонился к фонарному столбу. — Я да. Было бы идеальным завершением ночного приключения, если бы мы поехали домой, заказали еду и...

— Мы не будем заказывать еду, — он проводит рукой по челюсти и смотрит на Темзу. — Как смотришь на то, чтобы встретить рассвет?

— Чувствую, это предложение бесконечно лучше моего.

Его глаза сияют.

— Не кори себя слишком сильно.

— Постараюсь. Куда поедем?

— О, знаю я одно идеальное место, — Нейт достает телефон, и пальцы скользят по экрану. — Вызову такси. Это слишком далеко, чтобы идти пешком.

Машина прибывает через несколько минут, и мы снова в дороге. Усталость делает веки тяжелыми, и требуется усилие, чтобы не заснуть на заднем сиденье лондонского такси. Укачивающее движение делает это почти невозможным, пока рука не касается моего предплечья.

— Харпер?

— Я не сплю.

— Хорошо, — говорит он. В низком голосе слышится нотка веселье. — Приехали.

Мы выходим на почти пустынный тротуар перед небоскребом. Фасад практически полностью стеклянный, тонированный и чистый. У входа стоит вышибала, а рядом топчутся несколько человек; пара из них курит.

Все одеты с иголочки.

— Ладно, вот здесь ты не будешь выглядеть странно в смокинге, — говорю я.

Нейт кладет ладонь мне на поясницу. Та замирает, едва касаясь.

— Осталось подняться на лифте, а там уже и поедим.

— Что это за место?

— «Дак энд Ваффл». Открыл круглосуточно, — говорит он. Нейт кивает вышибале, и мы проходим внутрь.

Ресторан находится на верхнем этаже небоскреба, элегантная смесь ресторана и бара. Он окружен стеклянными панорамными окнами с видом на Лондон. Первые лучи света соприкасаются с линией горизонта, возвещая начало рассвета.

— Вау, — выдыхаю я. — Невероятно.

В голосе Нейта снова проскальзывает веселье.

— Идем. Займем столик с хорошим видом. Солнце должно вот-вот взойти... прямо оттуда. Даже Тауэрский мост будет хорошо видно, — он следует к маленькому столику прямо у окна. Официантка оказывается рядом буквально через минуту и улыбается, подавая меню.

— Завершаете долгую ночь?

— Что-то вроде того, — говорит Нейт. — Но в основном начинаем новый день со стилем.

В итоге мы заказываем напитки вместе с едой. Это место славится коктейлями, и хватает одного взгляда на список фирменных напитков, чтобы понять: брать что-то другое было бы пустой тратой времени. Напитки приносят быстро, и Нейт откидывается на спинку стула со своим джин-тоником. С развязанной бабочкой, густыми волосами и блеском в глазах выглядит на грани опасного.

Легко забыть, кто такой Нейт, когда он помогает выветрить дым из кухни после кулинарного казуса или варит кофе по утрам. Но так же легко меня снова поражает осознание этого.

И прямо сейчас я поражена.

В обычный день Нейт не кажется намного старше, но в данный момент десять лет очевидны; тонкие морщинки на лбу придают ему респектабельный вид.

Рассказы Дина прокручиваются в голове. Теперь, однако, они усилены, изменены непосредственным знакомством с самим Нейтом. С прекрасно отреставрированным таунхаусом в Кенсингтоне. С привязанностью к машинам. Работой и семьей, и статусом в обществе.

Я встречала множество мужчин через Дина, но никого похожего на Нейта. Никого другого, кем Дин так восхищался бы, и никого другого, кому Дин завидовал бы сильнее.

Никого богаче и никого влиятельнее.

— Смотришь так, — в голосе Нейта теперь нет и следа веселья, только спокойное наблюдение, — словно пытаешься разгадать загадку.

— Может, так оно и есть. Может, ты очень интригующий человек.

Одна из его бровей приподнимается.

— Думаю, ты меня сильно переоцениваешь.

— Нет, не переоцениваю, — я медленно качаю головой. — Есть множество вещей, о которых я бы хотела узнать. Если бы могла спросить.

Нейт смотрит в окно. Я следую за его взглядом туда, где медленно всходит золотое солнце.

— Спрашивай тогда, — говорит он. Его голос немного хриплый.

Я делаю глоток напитка. На вкус как маракуйя и ваниль, и если в нем есть алкоголь, то искусно замаскирован.

— Это может тебя обидеть.

— Я когда-нибудь создавал впечатление человека, которого легко обидеть? — он качает головой, глядя на меня, и кладет большую ладонь прямо на сердце. — Это ранит сильнее любых слов.

Я закатываю глаза.

— Я напомню об этом, если ты когда-нибудь расстроишься.

— Пожалуйста. Я человек слова, — он наклоняет голову в мою сторону, глаза все еще блестят. — Выкладывай все начистоту.

Алкоголь, адреналин и усталость смешиваются в пьянящий коктейль. Ничто в реальности не кажется вполне реальным. Ни бар, ни вид на город, ни рассвет. Ни ранний час после поздней ночи, ни мужчина, сидящий передо мной.

— Ты был... я... как ты вырос нормальным?

Обе его брови ползут вверх.

— Что?

— Ты рос в роскоши, верно? У тебя постоянно был такой опыт. Лагерь по стрельбе из лука и, и... красивые машины. Международные путешествия и потрясающие школы. Как ты вырос, не став невыносимым? Мог бы быть заносчивым, пренебрежительным, уверенным в своей исключительности. Я встречала уйму таких людей.

Он проводит рукой по челюсти. Требуется секунда, чтобы понять: это чтобы скрыть улыбку.

Это заставляет меня усмехнуться.

— Это не такой уж странный вопрос!

— Нет. Просто очень в твоем стиле, — говорит он.

— В моем стиле?

— Угу. Это также лестно. Откуда знаешь, что за твоей спиной я не заносчивый, пренебрежительный и не уверенный в своей исключительности?

Я наклоняю голову. Изучаю его.

— Полагаю, ты можешь таким быть. Да, это возможно, особенно на работе. У меня очень маленькая выборка для анализа. Но думаю, что если ты и заносчив, то в шутку. Что если пренебрежителен, то непреднамеренно. А если уверен в своей исключительности, то это... ну. Случайность.

— Ты сейчас очень снисходительна.

— А ты избегаешь ответа на вопрос, — говорю я. — Я знаю только то, что я... что слышала о твоей семье. Это правда, что вы, бывало, летали в семейный отпуск на частном самолете?

Нейт проводит ладонью по лицу.

— Этот лакомый кусочек информации дошел до твоих ушей, да?

— Да. Прости.

— Случалось несколько раз, да. Но мы нечасто ездили в семейные путешествия, — он отпивает из бокала, а когда видит, что я все еще наблюдаю, выдыхает. — Ты действительно хочешь знать ответ.

— Я хочу узнать о тебе больше.

— Требовательная, — журит он. Но откидывается на спинку стула, словно устраиваясь поудобнее. — Мы росли в комфорте: мои братья, сестра и я. Я первым это признаю. Нам давали любую возможность. Летние лагеря, репетиторы, стажировки... Это была проторенная дорожка. Но мама происходила не из того же мира, что и папа. Она очень настойчиво учила нас хорошим манерам, эмпатии и тому, как веселиться.

Мой голос звучит нерешительно.

— Я слышала о ней. Мне очень жаль, Нейт.

Его губы изгибаются в полуулыбке, в которой не так уж много веселья.

— Спасибо, но это было давно.

— И все же. Время не имеет особого значения, когда речь идет о таких вещах.

Его взгляд становится острым.

— Конечно. Ты потеряла отца.

— Да, когда мне было три. У меня нет никаких воспоминаний о нем. Отчим, Грег, единственный папа, которого я знала, — я качаю головой. — Речь не обо мне.

— Не то время и место, — он снова смотрит в свой бокал. — Папа воспитывал нас один после ее смерти, и уроки изменились. Он всегда был больше сфокусирован на достижениях. Трудно чувствовать себя избранным, когда приходится работать. Возможно, не ради материальных вещей или возможностей, но ради всех остальных вещей, которые важны для ребенка. Внимания. Любви. Одобрения.

— Сплошных пятерок, — бормочу я.

Он издает смешок.

— Да. Сплошных пятерок.

— У тебя еще есть старший брат, — говорю я. — Любитель посоревноваться?

— Ужасно, — говорит он легко, слово срывается с полуулыбающихся губ. — Пока я не решил бросить борьбу. Предпочитаю проиграть из-за неявки, чем в честном бою.

— Умно.

— Ну, это единственное, что играет мне на руку. Или, по крайней мере, играло, — Нейт поднимает бокал и осушает его. — Обычно я принимаю хорошие решения.

Я улыбаюсь.

— Обычно? Что ты... о!

Приносят еду. Две большие тарелки, два гарнира и маленькую корзинку хлеба. Пир на весь мир, и я знаю, что счет будет таким же большим, но это приключение. Аромат вафель, картофеля фри с трюфелем и говяжьих слайдеров витает в воздухе.

— Вот так нужно жить жизнь, — я тянусь за несколькими ломтиками картошки, и на вкус они волшебны. Мы оба набрасываемся на еду, и несколько минут сидим в полной тишине.

— Расскажи о своих родителях, — говорит он. — Маме и отчиме.

Я снова качаю головой.

— Это должно было стать моим временем, чтобы задавать бестактные вопросы, которые ты потом не вспомнишь.

Это заставляет его рассмеяться.

— Мы не настолько пьяны. Давай. Рассказывай.

— Моя мама — профессор английской литературы. Грег работает бухгалтером. Они очень обычные, скучные люди, и обеспечили мне очень стабильное воспитание.

— Английской литературы?

— Да. Она вырастила меня на Джейн Остин, сестрах Бронте, Диккенсе... Вообще-то, отчасти поэтому была так взволнована тем, что работа в Лондоне. Я люблю исторические драмы, историю, красивую архитектуру. Мама, возможно, приедет в гости, и мы планируем взять один из туров. Знаешь, тот, что останавливается на родине Шекспира, в доме Джейн Остин?

— Существуют такие туры?

— Нейт, — говорю я серьезно, — туры существуют для всего.

Он улыбается в свой бокал.

— Ну конечно.

— Так что я собираюсь попробовать это сделать. Мама была... ну, — недавний разговор о том, как Дин говорил с ней и пытался повлиять, чтобы заставила меня передумать, немного омрачает воодушевление. Она поддерживала меня. В основном. Просто не понимает, и вначале, когда я все еще сомневалась в собственном решении, было тяжело.

Еда исчезает со скоростью восходящего солнца за окном. Золотые лучи озаряют Лондон и заставляют извилистую Темзу сверкать везде, где та проглядывает между зданиями.

Несколько долгих минут мы просто сидим и впитываем виды. Только когда уходим, я понимаю, что так и не сделала фото. Но забыть сфотографировать прекрасные моменты — это самый лучший знак.

Когда снова выходим на тротуар, время уже половина седьмого. Усталость окутывает меня, как одеяло, тяжелое и уютное, и даже Нейт выглядит так, словно не отказался бы вздремнуть. Он несколько раз проводит рукой по волосам, пока ждем такси.

Некоторые люди бросают на нас любопытные взгляды. На улицах довольно пустынно, так как сегодня суббота, но те немногие, кто проходит мимо, одеты в костюмы. Работают, несмотря на выходные, в финансовом квартале.

С Нейтом в смокинге и с развязанной бабочкой, и мной в золотом платье, выглядим так, будто тусовались до рассвета. Пара, гулявшая ночь напролет.

Эта мысль заставляет хихикнуть.

Нейт подталкивает меня плечом.

— О чем думаешь, Харпи?

— Харпи?

— Ты сказала, что никогда не имела прозвища, так что я пробую разные варианты.

Я снова хихикаю.

— Ну, гарпия⁸ — это ужасно. А думала о том, как проходящие мимо люди, должно быть, думают о нас.

Нейт наклоняется, дыша прямо у моего уха.

— О том, как сильно хотят быть нами.

Я закатываю глаза.

— Нет, не то.

— Конечно, то. Полагаешь, я не могу быть заносчивым, или пренебрежительным, или уверенным в своей исключительности? — от его взгляда в желудке тяжелеет. — Скажу точно, что они видят и думают. Видят двух людей, у которых была лучшая ночь в жизни. Думают о легкомыслии и излишестве, результате вечеринки до самого утра. А если они мужчины, что ж... — его губы изгибаются в кривой улыбке, настоящей. — Очень хотят оказаться на моем месте.

В горле пересыхает.

— Потому что считают, что ты едешь домой со мной?

— Да, — он усмехается, и напряжение в животе спадает. — И будут правы. Просто не в том смысле.

Моя улыбка становится шире.

— Не напридумывай ничего лишнего.

— Не волнуйся, — сухо говорит он. — Не стану.

Чудо, что мне удается не заснуть в такси. Мы поднимаемся по ступеням таунхауса в приглушенной тишине. Солнце теперь высоко над крышами, и птицы радостно щебечут из-за садовых стен.

— Во сколько ты вчера проснулась? — спрашивает он.

— В семь пятнадцать, — я смотрю на часы. — Черт. Осталось еще двадцать минут, чтобы засчитать за бессонную ночь.

— Тогда просто нужно не давать тебе спать следующие двадцать минут.

Нейт запирает дверь, и я бреду в гостиную, зону, которой пользовалась не так часто, как хотелось бы, уважая его пространство.

Сейчас же падаю на гигантский диван.

Нейт посмеивается.

— Телевизор?

— Пожалуйста, или я не смогу держать глаза открытыми. И сделай очень, очень громко.

Он включает. Садится на диван рядом с тем местом, где распласталась я, тая в мягкой подушке от чистого истощения. С секунды на секунду, чувствую, я провалюсь в блаженную пустоту.

— Веки такие тяжелые, — говорю я.

Рука Нейта опускается на мое плечо.

— Не засыпай.

— Не буду, — бормочу я. Его прикосновение ощущается приятно. Тепло. Я пододвигаюсь ближе, пока голова не касается боковой поверхности его бедра. — Этот диван... хороший.

Нейт усмехается.

— Я не дам тебе заснуть.

— Хорошо, — шепчу я.

— Расскажи о своем любимом... художнике.

— Обязательно?

— Да, — говорит он. — Осталось еще шестнадцать минут.

Я зеваю и обыскиваю разум в поисках живописца или скульптора, которого можно назвать любимым. Что дается с трудом. Ни у кого нет любимчика, и я открываю рот, чтобы сказать именно это.

Нейт усмехается посреди моей бессвязной болтовни.

— Я понял. «Любимый» — это сложно.

— Это невозможно. Но есть одна... Это немного глупо, — я зеваю, челюсть хрустит. — Когда мне было... не знаю, восемь, может? Я увидела картину тосканского пейзажа в доме бабушки. И не могла оторвать от нее глаз.

— Тосканского пейзажа? — говорит он.

— Да. Пейзажная живопись — старый элемент истории искусств, но сегодня не увидишь их ни в одной из элитных галерей. И все же. Солнечный свет над холмами... Он рассказывал историю.

— Она все еще у твоей бабушки?

Я киваю и подавляю очередной зевок.

— Это моя мечта — однажды купить... купить другую картину того же художника. Она все еще работает, я проверяла. Друзья из художественной школы пришли бы в ужас, — я немного хихикаю в декоративную подушку. Есть множество художников, чьи работы хотела бы видеть на стенах. Художников, чьи картины есть в этом самом доме. Но та, тосканский пейзаж... С нее все и началось.

— Что тебе нравится в ней больше всего? В той картине? — спрашивает Нейт. Рука выводит круги по моей руке.

— Думаю, она заставила меня понять, что у искусства есть цель. История. Что это было окно в новые миры... новые перспективы. Понимаешь? — дрожь пробегает по телу, и я подтягиваю колени к груди.

Нейт замечает. Тянется назад, тревожа мою голову, и хватает плед.

— Понимаю, — говорит он и укрывает меня тысячей грамм какой-то мягкой шерсти. Затем рука возвращается на плечо.

— Мне нравится, что твоя рука там, — бормочу я в подушку под головой.

— К чему ты это? — спрашивает Нейт. Он сполз вниз на диване, длинные ноги вытянуты вперед, а ступни покоятся на кофейном столике.

— Мне нравится это.

— М-м, — говорит он. — Гулять всю ночь? Собираешься сделать это привычкой, Харп?

Я усмехаюсь. Я не это имела в виду.

— Может быть.

— Не хочу драматизировать, но ты доведешь меня до инфаркта, если это станет обычным делом.

Я закрываю глаза. Слишком больно держать их открытыми.

— Нужно проводить здесь больше времени. На диване. Я никогда не видела гигантский телевизор включенным.

Нежные скольжения по плечу, поверх ткани.

Я почти засыпаю, когда Нейт наконец отвечает:

— Нужно. Я бы предложил начать с этой недели, но большую ее часть проведу в командировках, — его голос тих. Немного смиренен.

Новости заставляют меня нахмуриться.

— Правда? Где?

— Должен появится в Стокгольме во вторник и в Берлине в четверг.

— Бизнес?

— Бизнес, — повторяет он. Ладонь все еще движется вверх по моей руке. — Весь дом будет в твоем распоряжении.

— Он слишком большой для одного человека.

Его выдох явно слышен.

— Да. Я успел это познать.

— Когда вернешься?

— В пятницу, — говорит он. — Не успел сказать, но в следующую субботу здесь запланирована вечеринка.

— Правда? В доме?

— Да. Планы были утверждены до... до всего этого.

— До моего появления, — шепчу я.

— Да.

Я зеваю, так широко, что челюсть щелкает.

— Ну, я могу уйти из дома, если...

— Конечно нет. Это твой дом, — говорит он. — Приходи на вечеринку.

Я киваю в подушку. Язык кажется слишком тяжелым, чтобы двигаться, таким же тяжелым, как и все остальное во мне, и я слышу дыхание Нейта. Оно ровное и глубокое, и легко могло бы убаюкать, если бы позволила.

И я так этого хочу.

— Сколько сейчас времени? — спрашиваю я.

Голос Нейта — последнее, что я слышу.

— Теперь можешь спать, — и я засыпаю.