Один неверный шаг (ЛП)

19. Нейт

Британская глубинка и ее дороги мне теперь знакомы. В самой езде есть определенный ритм — справляться с редкими лихачами, которые пролетают мимо, пока лавируешь по узким улочкам с высокими живыми изгородями по обеим сторонам.

Как только съезжаем с шоссе на проселочную дорогу, мы начинаем считать тракторы. Но вскоре Харпер настаивает на том, чтобы вместо этого подсчитывать заляпанные грязью «Ленж Ровер», и когда мы проезжаем пятый подряд, она смеется.

— Видишь? — спрашивает она. — Следовало выбрать «Ленж Ровер», а не этот спорткар.

— Этот «Астон Мартин», — говорю я и похлопываю по рулю, — справится с дорогами. И пришла его очередь.

— Его?

— Да. Двигателю нужно хорошенько продышаться, иначе он заржавеет, — я вхожу в поворот, и перед нами открывается длинный прямой участок дороги. С бескрайним небом над головой и одними лишь зелеными полями вокруг.

Я жму на газ.

Харпер вскрикивает, и возглас переходит в смешок, а я упиваюсь этим звуком.

Всплеск скорости длится не слишком долго. Довольно скоро показывается следующий поворот, и я притормаживаю, проходя его спокойно. Мы уже в полутора часах езды от Лондона.

— Сколько еще? — спрашиваю я.

Она смотрит в телефон, наш верный навигатор.

— Хм... не особо. Похоже, будем проезжать просели до самого прибытия.

— Хорошо, — говорю я, с трудом отрываясь от вида ее ног. Харпер в белом платье, которое заканчивается чуть выше колен, и я то и дело отвлекаюсь на простор молочной кожи и бледно-розовые ногти, выглядывающие из сандалий.

— Почему машины? — спрашивает она, откинувшись на пассажирском сиденье и вытянув ноги. Уже не раз возникал порыв протянуть руку и положить ладонь на голое колено.

Словно это мое право, словно жест будет желанным.

Каждый раз я гасил это чувство воспоминанием о ее словах в воскресенье.

Мы можем просто забыть о вчерашней ночи?

Я обещал, что забуду. Это была очередная ложь. Я коплю их, и от каждой новой чувствую себя все большим дерьмом.

Она упомянула Дина, и я знал, что являюсь подонком, раз не чувствую большей вины, раз так сосредоточен на вкусе ее губ и на словах, которые могла бы сказать, что в тот момент не подумал о нем.

Всю прошлую неделю я обдумывал это.

По-настоящему обдумывал.

Смог бы смириться с потерей дружбы с Дином, если бы до этого дошло?

— Нейт, — поторапливает Харпер. В ее голосе слышится улыбка. — Ты в порядке?

— Да. Прости. Просто задумался.

— Последние несколько вечеров ты какой-то рассеянный, — говорит она. — В четверг вечером даже на фильм не обращал внимания.

Я ворчу, не в силах спорить. Моя несобранность, впрочем, имела мало общего с глубокими раздумьями, и куда больше — с тем, что она сидела рядом на гигантском диване в одних лишь коротких шортиках и обтягивающей футболке.

— Ты уверен? Я... ну, я случайно подслушала, как вы вчера спорили, — говорит она. — Пожалуйста, не сердись, я была в комнате, а ты, должно быть, шел на третий этаж.

Я фыркаю.

— Ну, полагаю, теперь мы знаем, какая тут на самом деле звукоизоляция.

Следует короткая пауза, а затем она хихикает.

— Да. Не очень.

— Это... полезно знать.

— Да. Но... ты в порядке?

— Конечно, — я мельком смотрю на нее, только чтобы встретить глаза на своих — искренние, и при этом теплые и понимающие. Если бы не нужно было следить за дорогой, они бы захватили меня целиком и полностью.

— Можешь мне довериться, знаешь ли. Даже если это не смешно, не захватывающе и не очаровательно, — она тянется за бутылкой воды в подстаканнике между нами. — Не нужно играть передо мной.

Я не знаю, что на это ответить. Требуется минута или две, чтобы прийти в себя. Я слушаю, как она пьет, тихо сглатывая, и пытаюсь осознать сказанное.

— Почему ты это сказала?

— Ммм, просто наблюдение, — говорит она, ставя бутылку на место и снова потягиваясь с вздохом. — Ты мастерски очаровываешь людей, выдавая им ту версию себя, которую хотят видеть. Наверняка это полезный навык в переговорах и когда нужно убеждать людей на работе, верно?

Пальцы сжимаются на руле.

— Да. Бывает полезно.

— Я лишь имела в виду, что со мной этого делать не нужно, — она пожимает плечами, и я улавливаю это движение краем глаза. — Мне нравится проводить с тобой время, даже если мы говорим о чем-то тяжелом. Или если молчим.

Я мог бы отшутиться. Это первый порыв, но я сглатываю его. Вместо этого киваю.

— Принято, — говорю я. — Ты... я не думаю, что когда-либо знал кого-то, похожего на тебя, Харп.

— Уверена, что нет, — легко отвечает она.

Слова произнесены с такой уверенностью, что я невольно смеюсь. Она тоже начинает смеяться.

— Я не это имела в виду! — тут же протестует она.

— Конечно, нет.

— Нет, правда. Скорее то, что ты, вероятно, проводишь большую часть времени с людьми из своего круга, если понимаешь, о чем я.

— Не особо, — я снова бросаю на нее взгляд, а затем возвращаюсь к дороге. — Я спорил с братом.

— А, с тем самым, с которым вы вечно соревнуетесь.

— Да. Мы не сошлись во взглядах насчет отца. Вернее, что с ним делать.

Харпер издает тихое «о-о».

— Мне жаль.

— Все нормально. В наши дни это в порядке вещей, — я качаю головой, и голос становится горьким. — Отношения брата с отцом были лучше, чем у кого-либо другого, но в последние несколько месяцев они натянуты. А отношения с сестрой отец испортил окончательно. Она вышла за того, кого отец не одобряет, и он достаточно упрям, чтобы считать, что за это должны принести извинения. Так что остаюсь только я.

— Он сильно вовлечен в дела? — осторожно спрашивает Харпер.

Это заставляет меня усмехнуться.

— Нет, не в том смысле, который ты вкладываешь. Но он обожает делиться мудростью и давать советы.

— Властный?

— Каким-то образом властный и отстраненный одновременно, — говорю я. — Магическое сочетание, в совершенстве освоенное одним лишь Дэвидом Коннованом.

— Он многого требует от тебя и близких?

— Возможного и невозможного, — говорю я ровным тоном. — Только теперь не так спешим подчиняться приказам. Мы все-таки его дети, а он за всю жизнь никого не слушал.

Харпер задумчиво мычит.

— Полагаю, именно поэтому был так успешен в бизнесе? Но звучит как тяжелый образ жизни. И очень суровый способ воспитания детей.

Я киваю. Обгоняю трактор, проносясь мимо так быстро, как только могу на гравийной дороге. Это была последняя тема, которую я думал сегодня обсуждать. Но пока глаза прикованы к пыльной дороге, слова даются легче, чем мог ожидать.

— Теперь устраивает мне те же головомойки, что раньше берег для Алека. Забавно, когда-то я завидовал брату за то, что ему доставалось все внимание отца. Теперь жалею, если напор всегда был таким сильным.

— Может быть, — говорит Харпер, — он так настойчив, потому что ты единственный из детей, кто все еще с ним разговаривает? Возможно, цепляется за тебя и надеется, что решишь его проблемы с братом и сестрой.

Я снова смотрю на нее.

— Да. Вполне возможно. Я не думал об этом в таком ключе.

— Иногда я просто гений.

— И к тому же скромный.

— М-м. Какой смысл оставаться скромной? Кто-то сказал мне: «притворяйся, пока не добьешься своего» или что-то в этом роде.

— Какое клише. Надеюсь, ты его отчитала.

Харпер смеется.

— Пыталась, но тот увернулся от пули. Он это умеет.

После поворота впереди разворачивается еще один участок открытой дороги. Она рассекает пастбища и луга, усыпанные весенними цветами и сияющие тем ярким зеленым цветом, который бывает только в середине мая. Вдалеке серое пятно становится все больше. Мы приближаемся к поместью, которое Харпер хотела посетить.

— Думаю, в конце концов это его настигнет, — говорю я и жму на газ. — Но не сегодня.

Харпер опускает стекло, и в машину врывается воздух. Он играет с ее кудрями, разбрасывая по лицу. Я откидываю голову на подголовник и улыбаюсь скорости, солнцу и звуку смеха Харпер.

Все это в конце концов настигнет и меня. По счетам всегда приходится расплачиваться. Когда она уедет; когда Дин узнает о нашей дружбе; когда стажировка закончится.

Но не сегодня.

Через несколько минут я заезжаю на гравийную парковку. Дом большой и внушительный, возвышающийся в конце длинной дорожки. Георгианская архитектура, с колоннами вдоль фасада поместья. Окружающая территория безупречна и ухожена, дополнена поблескивающим вдали прудом.

Мы подходим к главным воротам, и Харпер посмеивается. Я смотрю на нее сверху вниз.

— Что такое?

Она с улыбкой качает головой.

— Ты заметил, как все смотрели на твою машину?

Я оглядываюсь.

— Нет. Смотрели?

— Да, конечно. Боже, я не знаю, несносен ты или очарователен — бываешь таким невнимательным.

— Очарователен, — твердо говорю я. — Ответ всегда: очарователен.

Харпер снова смеется.

Мы проходим в поместье, где вручают брошюру и отправляют осматриваться. Увлеченность Харпер очевидна. Я иду рядом, слушая ее восторженную болтовню о людях, которые, должно быть, здесь жили, о вещах, которые она узнала из книг и из старых адаптаций, которые явно обожает. Она фотографирует все подряд, в каждой комнате.

— Для мамы, — говорит она. — Я обещала задокументировать как можно больше.

Она останавливается у нескольких произведений искусства, которые я бы не заметил. Когда спрашиваю о них, Харпер расплывается в широкой улыбке и рассказывает истории каждого экспоната.

О том, как одна композиция типична для художников семнадцатого века, но не для тех, кто работал в восемнадцатом, чьи работы мы видели в других залах.

Какие части картин, скорее всего, были выполнены подмастерьем, а не самим мастером.

Она говорит страстно. Обо всем этом, и мне нравится наблюдать за ней в такие моменты. Улыбка, румянец, азарт в глазах.

Это куда более захватывающе, чем мелкий текст на табличках.

Мы заканчиваем экскурсию в огромном саду за домом. Солнце греет, и где-то вдалеке поют птицы.

Я протягиваю руку.

— Дай свой телефон и встань... вот здесь, — когда она вопросительно смотрит на меня, я добавляю: — Для твоей мамы.

Харпер широко улыбается, пока я ее фотографирую, и на долю секунды задаюсь вопросом, могу ли отправить фото себе. На память об этом дне и ее счастье.

Но тут она забирает телефон, наши пальцы соприкасаются, и момент ускользает.

— Здесь снимали одну из версий «Гордости и предубеждения», — мечтательно произносит она. — Посмотри туда, за вход... я почти вижу, как разворачивается сцена.

— Придется как-нибудь показать мне этот фильм.

— Правда? — ее глаза загораются. — Окей. Да, я бы с удовольствием. Мы могли бы устроить марафон.

Интересно, Дин когда-нибудь делал что-то подобное для нее? Ездили ли они в маленькие поездки, смеялись ли вместе, сближались ли на почве ее интересов? Желудок скручивает от ревности, которая сдавливает внутренности, за ней быстро следует вина и, наконец, какое-то темное удовлетворение. Потому что даже если и да... сейчас она здесь.

Делает это со мной, а не с ним.

Мы гуляем по саду, солнце светит с почти безоблачного неба. Ее рука касается моей — всего один раз, и от этого пальцы сжимаются в кулак. Электрический ток танцует по руке. С той ночи, с тех пор как мы поцеловались, находиться рядом с ней стало мучительной пыткой.

Мысль о «нас» всегда была глупой надеждой. Мечтой. Но теперь я знаю, какова Харпер на вкус, как ощущается в моих руках.

Если потребность в ней и раньше была сильной, то теперь...

Мы доходим до пруда. Он больше, чем казался с парковки. Несколько лебедей скользят по воде ближе к середине, а вдоль берегов растет высокий камыш. Вода темная и мягко колышется от движения нескольких весельных лодок, привязанных к небольшому причалу, и одинокой лодки, мирно покачивающейся неподалеку, которой управляет долговязый подросток среди кувшинок.

Я смотрю на ряд лодок, терпеливо ждущих новых пассажиров.

— Что думаешь? — спрашиваю я Харпер.

Она уже идет к причалу.

— Я в деле, если в деле и ты!

Десять минут спустя, сидя на корме лодки, я направляю нас к середине пруда. Я вынимаю весла из воды и наблюдаю, как Харпер оглядывается с тем самым мечтательным, созерцательным видом, который иногда бывает.

Словно целиком и полностью присутствует в моменте. Наслаждается им по полной, не думая о работе, или о том, что приготовить на ужин, и не тянется к телефону.

Харпер просто здесь, и мне нравится на это смотреть.

— Думаю, — говорит она, — добавлю это в список «Тридцать до тридцати».

— Добавишь задним числом?

— Да. Мой список, — мои правила.

Я смеюсь.

— Полностью одобряю, — солнце печет, я тянусь к рукавам белой рубашки, закатываю их и чувствую, как на лбу проступает пот.

— Ты выглядишь именно так, как и должен, — говорит она.

Я хмурюсь.

— Что это значит?

Румянец ползет по ее щекам.

— Ну, в книгах и фильмах мужчины носят свободные белые рубашки. Хотя на твоей чуть меньше кружев.

Я посмеиваюсь.

— Есть немного. Да.

— И на тебе нет гессенских сапог.

— Каких-каких?

— Гессенских сапог. Но в остальном все довольно точно, — он оглядывает поместье и туристов, гуляющих по территории. — Такое чувство, будто мы посреди исторического романа или одной из историй Джейн Остин.

— М-м. За исключением того, что приехали сюда на машине, заплатили за вход и одеты не по форме...

Харпер зачерпывает пригоршню воды и посылает несколько капель в мою сторону.

— Не порти момент.

Я усмехаюсь.

— Ладно. Тогда буду хранить гробовое молчание, как джентльмен былых времен.

— Не уверена, что они были очень уж молчаливы. Наверное, это мне полагается молчать, если играем по тем правилам.

Я смотрю на Харпер, на румянец на щеках и теплый взгляд. Пользуюсь моментом, чтобы насладиться голосом, который мне никогда не надоест слушать.

— Значит, мы не играем.

Она улыбается.

— Хорошо. Значит, не играем.

Мы просто дрейфуем по пруду. Счастье наполняет грудь до краев. То, чего не хватало дольше, чем осознавал, когда существовал, но вряд ли жил по-настоящему.

Улыбка все еще не сходит с лица Харпер. Она смотрит на сверкающую гладь и проводит пальцами по затихающим волнам.

— Не думаю, что смогла бы выжить в историческом романе, — говорит она. — Как бы сильно ни любила их перечитывать для успокоения, я бы слишком скучала по проточной во...

Харпер

Моя рука касается чего-то гладкого, рассекающего воду. Змея, грациозно и почти незаметно скользящая по поверхности. Я вскрикиваю и шарахаюсь от края лодки, отчего та начинает неистово раскачиваться.

— Харпер! — говорит Нейт.

Я лихорадочно пытаюсь найти опору, отчего нас снова резко бросает из стороны в сторону.

Нейт бросается ко мне, но уже слишком поздно. Я слишком сильно заваливаюсь назад. Его рывок окончательно нарушает равновесие, заставляя весельную лодку раскачиваться сильнее, чем пьяный пират в увольнительной, и мы оба вываливаемся за борт.

Вода прохладная и мутная. Что-то склизкое путается в ногах, а ступни погружаются в илистое дно пруда. Я по плечи в этой жиже и тут же отталкиваюсь. Это инстинкт — убраться подальше от склизкой гадости. Еще змеи?

Скорее всего, просто растения. Но все равно. Где-то здесь змея.

Кто-то кричит с пристани. Раздается всплеск воды, и вдруг понимаю, что это я.

— Плыви, Харпер, — требует Нейт рядом. Точно. Мы в пруду. Я делаю несколько неуклюжих гребков, направляясь к пристани. Никогда раньше не плавала в одежде, и ощущается как-то неправильно: ткань, липнущая к коже, тянет в воду.

Я добираюсь до пристани первой. Дерево кажется ошеломляюще сухим и теплым под мокрыми руками, когда я хватаюсь за край. Лестницы нет. Подальше от змеи! Это единственное, что меня сейчас волнует.

Люди не должны плавать в этом маленьком пруду.

Что-то сильное обхватывает талию, и голос Нейта звучит у самого уха.

— Я тебя подниму. Готова?

— Да, — всхлипываю я в ответ.

Он выталкивает меня наполовину из воды, и я карабкаюсь на пристань. Насквозь промокшая и дрожащая.

Кто-то посмеивается сзади.

Нейт.

Я смотрю туда, где он стоит в воде, которая плещется на уровне талии. Волосы прилипли к голове, белая рубашка облепила широкие плечи, но лицо озарено улыбкой.

— Ты в порядке?

— Да, — говорю я. Что-то в этой улыбке заставляет успокоиться, и я хихикаю. На адреналине. — Не могу поверить в произошедшее.

— Я тоже. Черт, — взгляд останавливается на ком-то позади, и Нейт поднимает руку. — Не волнуйтесь! Я достану лодку.

Он пускается вплавь, кролем пересекает пруд к нашей лодке. Та перевернута и спокойно покачивается посреди воды — будто здесь только что не произошло преступления.

Я встаю и наблюдаю, как Нейт хватает короткую веревку и тащит лодку обратно к берегу. Тяжело ступая по пояс в воде. Свободной рукой он откидывает мокрые волосы назад и смотрит на меня с кривой усмешкой.

Я смеюсь. Смех клокочет во мне, и вскоре уже хохочу так сильно, что приходится прижать руку ко рту. Я в шоке и полном недоумении от абсолютной абсурдности ситуации.

— Рад, что тебе весело, — говорит Нейт. Подросток, дежурящий на пристани, проходит мимо и протягивает руку за веревкой. Нейт бросает ее девушке, и та быстро привязывает лодку, которая теперь снова стоит правильно.

Но смешок затихает, когда Нейт упирается руками в край пристани. Сильными руками он выталкивает себя из воды и встает передо мной.

С него течет вода. Белая рубашка облегает контуры тела, несколько прядей волос прилипли ко лбу. Его слегка загорелая кожа ярко выделяется на фоне ткани.

Выглядит как лорд поместья после летнего купания.

Его взгляд скользит вниз по моему телу, и улыбка исчезает с лица. Нейт тут же устремляет взгляд куда-то через мое левое плечо.

Я смотрю вниз. Дерьмо. Белое платье прилипло к телу, и соски отчетливо видны. Твердые даже сквозь лифчик и платье.

Я обхватываю себя руками за грудь.

— Ой.

Он снова бросает на меня секундный взгляд, прежде чем потянуться к пуговицам рубашки. Нейт расстегивает их быстрыми движениями, одну за другой.

— Что ты делаешь?

— Держи, — говорит он хрипло и протягивает свою насквозь промокшую рубашку. Я беру ее. — И что мне с ней делать?

— По крайней мере, хоть этим можно прикрыться, — голос звучит непринужденно, но челюсть заметно напряжена. Я оборачиваю мокрую вещь вокруг себя, и, несмотря на холод и то, что промокла до нитки, к щекам приливает жар.

Теперь он без рубашки.

Широкая грудь — слегка поросшая каштановыми волосами — и подтянутый живот. Не разрисованный эффектными кубиками, говорящими о тщеславии, а с твердыми и плоскими мышцами, приобретенными благодаря регулярным упражнениям и активному образу жизни. Его плечи выглядят сильными. Руки тоже. И бицепсы. Нейт стоит всего в нескольких метрах от меня под теплым солнцем на фоне мерцающей воды.

Приходится отвести взгляд.

И теперь мы оба не смотрим друг на друга.

— Телефон, — говорю я. — Черт, я только что поняла.

Он хмыкает и откидывает волосы назад.

— Ага, мой тоже. Нужно найти миску с рисом или типа того.

— Видишь где-нибудь поблизости?

— Нет, — говорит он. Но в голосе слышится сухой юмор. — Что произошло?

— Мне жаль, я увидела змею. Даже коснулась ее! В воде. Я запаниковала и...

— И произошло то, что произошло, — говорит он, и улыбка все еще не сходит с лица. — Ну, это определенно сделало день интереснее.

— Можно и так сказать.

— Это единственный способ описать случившееся, — твердо говорит он. — А теперь пойдем, нам, пожалуй, стоит попытаться найти сухую одежду.

— Может, в лавке подарков завалялись наряды какой-нибудь ушедшей эпохи, — говорю я.

Он полусмеется и кладет руку мне на плечо.

— Думаю, лучшее, на что мы можем надеяться, это фартук или полотенца для посуды, — говорит он. — Но пойдем посмотрим, вдруг удастся состряпать из них что-то, что можно на себя надеть.