Русские пришли

Смятение чувств

Две мощные силы толкали эмигранта на путь переоценки ценностей: нищета и крах иллюзий.

Эмигрантские судьбы складывались причудливо. Живя на чужбине скверно, тяжело, вспоминали с тоской потерянный рай.

Искали ответа на вопрос, кто же виноват. Правда, быстро находили его: «Разумеется, жиды. Предали и продали Россию. И еще виновата интеллигенция. Вредными для России разговорами о конституции, о правовом государстве, о правах личности они, интеллигенты, и вызвали катастрофу.

Их разлагающая душу галиматья развалила страну и привела к победе большевиков. Безбожием и забвением необходимости твердой, авторитетной власти на Руси интеллигенция замутила чистый родник народной души, разрушила религиозную и нравственную ткань Руси. Деятели! Либералы! Довели Россию до Февраля, а там уже пошл о-поехало… Этого им история не простит никогда!»

В 1922 году в Берлине Табарицкий (позже — сотрудник русского отдела гестапо) и Шабельский-Бок, стреляя в Милюкова, убили Набокова, отца писателя.

Подчас же бывало, что иной бывший поручик, а ныне пролетарий, начинал гордиться мозолистыми руками и свысока смотреть на своих малосознательных товарищей-аборигенов. «Они еще только мечтают освободиться от эксплуатации, а» у нас» с ней уже покончено».

Приятно чувствовать себя представителем чего-то победившего. Пусть даже социализма. Хорошо бы домой!

Кто-то подсказывал сходить в Союз возвращения на родину, на улице Бюси, 12.

… Размахивая толстым портфелем, вылитый советский бюрократ из журнала «Крокодил», суетился секретарь Союза Вася Ковалев. Свой в доску, рубаха-парень, настоящий советский (хотя такой же, как все, эмигрант), тряс руку:»А, новый товарищ! Милости просим. Мы всегда рады!»

Обходительно беседовал похожий на советского посла Потемкина товарищ Ларин. Слегка в стороне, не втягиваясь в общую суету, мелькали Тверитинов и Лид-дле, руководители русской группы французского профсоюза шоферов такси (они же филеры советской резидентуры). Не смешиваясь с толпой, прошмыгивал в задние комнаты Сергей Эфрон.

Поручика величали «товарищ», звали в кружок хорового пения под началом бывшего артиллерийского полковника Глино-едского (убит в Испании) или в драмкружок, к бывшей актрисе Елизавете Алексеевне Хенкиной-Нелидовой, приглашали на просмотр советского фильма, на бал по случаю Седьмого ноября.

Позже могли попросить о мелкой услуге: распространить билеты на бал у себя на заводе или среди соседей. Потом понадобится справка о ком-нибудь из его окружения. А потом мог появиться Сергей Эфрон или еще кто-нибудь.

В Париже я жил довольно далеко от этой среды, пропадал на Монпарнасе — благо заработков отца хватало на безбедную и бездельную жизнь. «Поручиков» я узнал в Испании.

Сухой, подтянутый, усики щеточкой, пробор в ниточку, в каждом жесте и слове — белый офицер из советского фильма о гражданской войне. Так выглядел мой обычный собеседник в Бенимамете под Валенсией капитан Беневоли, поповский сын Беневоленский.

— Офицером, — говорил он, — я был три года. А рабочим всю сознательную жизнь.

Политическая группировка, в которой состоял Беневоли, имела связи внутри России. Очередной «трест». Оттуда приезжали эмиссары, туда посылали людей.

Побывал на родине и Беневоли. Меняя паспорта, переезжая из одной страны в другую с соблюдением строжайшей конспирации, добрался до советской границы. Надежные люди перевели его в Россию и снабдили подложными документами.

Ежеминутно рискуя головой, политические друзья Беневоли передавали его друг другу с рук на руки, перевозили из города в город, из деревни в деревню, давали приют, кормили. Это были бесстрашные борцы. В задушевных беседах они обсуждали с посланцем эмиграции судьбы любимой родины.

Да, говорили новые друзья Беневоли, мы сохраняем верность нашим идеалам, мы будем продолжать борьбу. Но это дается трудно. Говоря откровенно, как на духу, нужно признать, что морально и политически мы проиграли. Мы остаемся рядом с вами, но не имеем права скрывать, что народ, в частности крестьянство России, идет за большевиками. Народ принял эту власть. Ведь от большевиков он получил именно то, о чем мы для него мечтали.

Из России Беневоли вернулся смятенный. Значит, народ, который он хочет спасать от большевиков, идет за большевиками! Значит, недовольных в России нет, а есть лишь брюзжащие злопыхатели — ретрограды, интеллигенты, фанатики, продолжающие борьбу из тупого и злобного упрямства.

Он решил порвать с пославшей его в Россию организацией и пошел на улицу Бюси, 12, в Союз возвращения на родину. Там его встретил старый знакомый, бывший евразиец Сергей Эфрон.

Когда Беневоли мне все это рассказывал, он уже давно знал, что мифическая организация, возившая его по России, была создана ГПУ. Он знал, что люди, с которыми он вел на родине задушевные разговоры, были советские агенты, что сам он был объектом «разработки» — короче, что его разыграли и обманули. Эфрон сам ему все это разъяснил.

Но он теперь верил, что люди, с которыми встречался, лишь раскрыли ему глаза. Он верил, что вся затея имела целью его, Беневоли, не обмануть, а убедить, что любимое им русское крестьянство и впрямь живет привольно и счастливо в колхозах. И не было в России никакого голода. Ведь голод не скроешь!

Эфрон уговорил Беневоленского не бросать организацию, в которой тот состоял, а «освещать» ее изнутри. Беневоли делал это много лет и с трудом умолил Эфрона отпустить его в Россию. Через Испанию.

Он никому не сказал, что уезжает. Только накануне отъезда не стерпел. Старому другу, чьих убеждений он давно не разделял, но к которому был лично привязан, он сказал по секрету, что едет в Испанию искупить свой грех перед Родиной.

Старый друг обнял его и утешил, сказав, что и сам он давно работает на ГПУ и будет и дальше освещать изнутри их общую антисоветскую организацию…

После войны в Испании уехавший среди последних Беневоли был посажен французскими властями в лагерь. Вместе со всеми заключенными этого лагеря его перевели в Алжир. Когда в Северной Африке высадились американцы, там появилась советская репатриационная комиссия, которая разрешила Беневоли уехать в СССР. Его мечта сбылась.

Я мельком видел его в Москве, где он был проездом. Его направили на жительство в Красноярский край. Он написал мне с дороги.

И больше никогда, ни слова. Сгинул.

В этом отрывке, смеси личных воспоминаний и рассказов самого Беневоли, я не стал ничего менять, даже когда узнал из книги Бориса Прянишникова «Незримая паутина», что мой сослуживец в Испании забрел в 1934 году в Союз возвращения на родину при обстоятельствах, возможно, несколько иных.

Беневоленский, оказывается, состоял чином «внутренней линии» РОВСа и был ею «прикомандирован» в Союз возвращения, иными словами, заслан для агентурной работы. В белогвардейской контрразведывательной организации он числился под агентурной кличкой «Бартин».

По Прянишникову получается, что» внутренняя линия», или «орден», или «организация», была чем-то очень двусмысленным. В принципе она была создана Кутеповым для борьбы с проникновением в РОВС советской агентуры.[20]

В действительности же «внутренняя линия» была организацией не только охранительной, но политической и стремилась пронизать своими людьми все эмигрантские группировки, дабы направлять их деятельность из единого анонимного центра.

Из книги Прянишникова явствует также, что, призывая к активной борьбе с большевиками, «внутренняя линия» фактически ее парализовала, требуя, чтобы всякая активная, в частности боевая деятельность против советской власти, непременно контролировалась «орденом». Она, в частности, требовала от имени РОВСа, чтобы ей сообщались маршруты следования боевиков, которых другие организации, например, НТС, направляли в Советскую Россию.

Нужно ли говорить, что эти боевики либо гибли, либо в лучшем случае еле уносили ноги, не выполнив задания.

Если добавить к этому, что разоблаченный как советский агент генерал Скоблин стоял очень близко к руководству «внутренней линии», а с апреля 1935 года и возглавил ее (работу РОВСа на территории Советского Союза он возглавлял и ранее), то истинный характер «внутренней линии» становится как будто ясен.

(Впрочем — не совсем так. Ведь Скоблин, по всем признакам, работал также и на немцев.)

А Беневоли? На кого бы он ни хотел работать — на белогвардейцев или на ГПУ, плоды его трудов все равно неизбежно попадали в одно и то же место — в Москву. Либо через Эфрона, либо по «внутренней линии» через Скоблина.

Согласитесь, что русские эмигранты в Париже жили в те годы насыщенной и интересной жизнью…