Русские пришли

Волна за волной

«Третья эмиграция — это лишь хвостик, отколок от израильской эмиграции. По значению, по численности она не идет в сравнение с двумя первыми, русскими… Я всегда говорил, что третья уехала не из-под пуль, как бойцы первой, не от петли, как бойцы второй — она уехала именно в то время, когда на родине появились и возможности действовать, и силы, наиболее нужные там».

Так пишет Александр Исаевич Солженицын из поселка Кэвендиш в гостеприимном штате Вермонт, США.

Итак, первая и вторая эмиграции были героические, хотя бы потому, полагаю, что в отличие от нынешней были русские.[43] Мы же, вовсе не герои, в подавляющем своем большинстве поехали «устраивать свою судьбу». Хотя это, наверное, очень гадко, полагаю, что это чаще всего так. В отношении же нашей численности напомню еще раз, что нас больше, чем бежало когда-то из Крыма. Да и вообще эмигрантский поток двадцатых годов производил обманчивое впечатление.

Когда в 1921 году на не очухавшуюся от войны Европу набежала первая беженская волна, официальные источники поначалу подсчитали: четыре миллиона.

Через пару лет, придя в себя, пересчитали. Оказалось: два.

И, уже вовсе успокоившись и применяя более точные методы подсчета, пришли к окончательной цифре: девятьсот тысяч.

Получается, что от психологического шока беженская масса сначала четверилась, а потом двоилась в глазах Запада. Да и позже численность первой эмиграции сильно преувеличивалась. Так, в тридцатые годы, когда в Париже французов-шоферов такси было двадцать две тысячи, а русских — две тысячи двести (из них две женщины), французы вопили о засилии «метеков».

Очень много значит постепенность и психологическая подготовка. Если бы Западу сразу объявили: в течение ближайших лет вам предстоит принять несколько сот тысяч советских евреев, то вопрос был бы, возможно, вынесен на обсуждение ООН, границы прикрыли бы, мог произойти международный скандал.

Но евреи начали просачиваться из России постепенно. И постепенно начали за свой выезд бороться. Тысячи, десятки тысяч, может быть, сотни тысяч людей во всем мире так же постепенно втянулись в эту борьбу за наше право уехать.

Утверждать, что эмиграция времен второй мировой войны, вся, как есть, уходила от петли, несколько упрощает, на мой взгляд, вопрос. Уж больно в ней было много народу.

Если считать всех, кого вторая мировая война забросила на Запад, то это же около десяти миллионов! А их тоже можно считать эмигрантами. Кто знает, сколько из них вернулось в СССР добровольно, сколько уехало, скрепя сердце, скольких вернули силой?

Если же считать лишь тех, кто сумел зацепиться, скрыться, избежать выдачи, то тоже, хотя точных данных по понятным причинам нет, будет, наверное, около миллиона. Скорее всего — больше. Так что причины и мотивировки этой эмиграции были, надо полагать, самые разнообразные.

Неоспоримо, однако, что в отличие от третьей, вторая эмиграция была стихийной.

Вспомним, что массовых переходов советских войск на сторону немцев не было, что бойцы и офицеры Советской Армии, взявшие позже оружие против СССР, прошли, как правило, через шлюз плена и лагерей.

Да и среди гражданских, уходивших с отступающими немцами, причины и побуждения также могли быть — и бывали — самые различные. Утверждать, что вся огромная масса второй эмиграции (особенно если считать тех, кого вернули в СССР силой) сплошь состояла из идейных и последовательных противников советского тоталитаризма, столь же, на мой взгляд, опрометчиво, как всех их считать бывшими лагерными палачами. Точно лишь то, что на Западе они оказались не по воле советских властей. Остальное — вопрос случая.

Мы же, третья (нечего притворяться), все уехали из СССР с разрешения начальства, в отношении каждого из нас компетентные и директивные органы приняли решение: «отъезд целесообразен, соответствует интересам государства».

Хотя подавляющее большинство выехавших сейчас из СССР — евреи, вряд ли точно называть нашу эмиграцию еврейской, тем более израильской. В Израиль уже мало кто едет. Почему — разговор особый.

Это было примерно в 1943 году у моего тогдашнего шефа по Четвертому Управлению НКВД Михаила Борисовича Маклярского.

— Не будь русской эмиграции, — сказал К., — ее пришлось бы выдумать.

К. перед тем вернулся с задания из Западной Европе.

«Выдумать» вымороченную страну, выплеск России, неспособную к ассимиляции манипулируемую массу, создать питательную среду для советских заграничных затей, замену вымершей или растворившейся в окружающей среде первой эмиграции.[44] О второй эмиграции К., разумеется, не говорил.

Но выдумать новую эмиграцию — это значит, в отличие от ее предшественниц, создать на научной основе нечто оперативно продуманное.

Эта витавшая в воздухе уже в годы войны мысль осуществилась много лет спустя.

Но откуда было все-таки взять необходимую для такой затеи человеческую массу?.

А теперь зададим себе вовсе не риторический вопрос. Вопрос по существу: «Почему евреи?»