Русские пришли

От Потемкина до Брежнева

Если знакомство Запада со второй эмиграцией состоялось под знаком Ялты, то Ялта стала возможной не только под влиянием ряда закулисных обстоятельств, но и определенной политической атмосферы — плода многолетних усилий советской пропаганды.

О пропаганде, ее методах и путях мы поговорим подробно позже, когда речь пойдет о месте, которое третья эмиграция занимает, вероятно, в этом большом и важном деле.

Пока отметим одну особенность советской пропаганды. А именно, что у нее всегда два аспекта: декларативно-утвердительный и толковательный.

С первым все просто. Потемкинские деревни, творение русской политической мысли, большевики довели до совершенства, возвели до уровня государственной политики в международном масштабе.

Уже в начале тридцатых годов Советская Россия была для многих людей Запада страной, «где бессмысленно напиваться, и крестьяне, как и все трудящиеся, не пьют спиртного… Крестьяне забыли дорогу в кабак, где некогда губили свое здоровье».

Что взять, скажете вы, с французского профсоюзника Анри Лартига, изложившего эти свои непредвзятые впечатления в книжонке «Правда об СССР». Хорошо, а Эдуард Эррио? Не хмырь болотный, а крупнейший политик Европы. Вернувшись в родную Францию, страну проницательных скептиков, после посещения Украины в разгар голода, он писал:»Я утверждаю, что вся Украина — один большой цветущий сад. Я ничего нигде не видел, кроме благоденствия и изобилия».

Кстати, вторая мировая война занесла на Запад советского инженера, строившего в те годы специальные деревни, которые показывали Эррио.[35]

А Уоллес, которого уже в годы войны возили в липовый лагерь и показывали липовых заключенных!

… — Ни одна страна, — сказал мне вождь французских трудящихся Гастон Монмус-со, — не сумела так быстро решить после войны проблему снабжения, как Советский Союз! Сейчас в Париже вы не всегда сможете пообедать так, как у вас в «Астории».

В ленинградской гостинице знаменитый профсоюзник и впрямь перед этим закусил и выпил на славу. В голодном и холодном послевоенном (1947 год!) Ленинграде он, осовев от водки и жратвы, еле ворочал языком.

Совсем незадолго до этого отменили категорический запрет личным переводчикам знатных иностранцев разделять трапезу своих подопечных. Это произошло лишь после того, как переводчица незабвенного Хьюлета Джонсона, промучившись несколько дней, когда она упорно отказывалась от еды, утверждая, что только что сытно пообедала, грохнулась в обморок.

На обратном пути из этой командировки в Ленинград, куда московское радио послало меня беседовать с французскими профсоюзниками, мне пришлось выслушать сетования сотрудника международного отдела ВЦСПС. «Больше не могу, — жаловался этот труженик фронта солидарности всех трудящихся. — Изнемогаю». Бедняга был обязан по должности пить и жрать с гостями. А установка была железная — чтобы к десяти-одиннадцати утра не было ни одного трезвого делегата.

Я видел как это делается. Только что с трудом проснувшихся и глотнувших черного кофе делегатов везли в автобусе из гостиницы на завод.

В кабинете директора — скромный завтрак на гнущемся от снеди и питья-столе.

«Чтобы согреться (в сторону: «Переведите мои слова»), для начала, по русскому обычаю, разрешите вам предложить рюмку… чаю! Ха-ха-ха!»

Начинались тосты:»За Францию (Англию, Италию, Люксембург…), за СССР»,»За товарища Тореза (Тольятти или другого вождя…), за товарища Сталина!». Список был длинный. Даже если по пятьдесят грамм на тост, доходило подчас по поллитра на рыло. Советские, разумеется, пропускали чуток — они на работе. А иностранцев заставляли пить до дна.

После посещения завода — обед в гостинице. Тоже не всухомятку. Вечером, как правило, банкет.

В номера делегатов относили, как бревна. Назавтра — все сначала.

— Сердце стало пошаливать, — жаловался мне сотрудник ВЦСПС. — Буду проситься обратно. (Куда — не уточнил).

Не стану утверждать, что такое обхаживание было чем-то вроде подкупа: мы тебя накормили и напоили, теперь пиши о нашей стране то, что велят! Нет, это не совсем так (хотя не надо забывать и о ценных подарках, которые получали знатные гости). Главное тут в другом: во-первых, пьяный ничего не видит, во-вторых, в этой благодушной обстановке проверялась способность или, чаще, неспособность человека сопротивляться.

Ведь не только вкусными обедами заставили настоятеля Кентерберийского собора Хьюлетта Джонсона писать о Советском Союзе чушь, доходящую до анекдота. В своей книге «Советская Россия после войны», вышедшей в 1947 году, он, в угоду тогдашней пропагандистской кампании всеобъемлющего советского приоритета, объявляет озеро Севан в Армении самым высокогорным из крупных озер в мире. Неважно, что озеро Титикака, между Боливией и Перу, расположенное на высоте более трех тысяч метров, превосходит Севан почти в пять раз по площади, а по высоте — вдвое. Зато Севан находится на территории СССР!

Из области прямой, грубой пропаганды анекдотические примеры можно нанизывать до бесконечности. Но облик Советского Союза в глазах Запада дополнялся еще и толковательной пропагандой.

Был период, когда в глазах западного обывателя, ежившегося при мысли о мировой революции, лозунги Октября постепенно стали нейтрализоваться. И уже не понять сегодня, что тут было от внушения, что — от собственного желания утешить себя, ободрить и успокоить.

Я уж не говорю о НЭПе. Все были уверены, что, по словам Ленина, это всерьез и надолго. Позже лозунг «Построение социализма в одной стране» вызвал вздох облегчения. Люди решили: прагматик Сталин покончил с утопическими бреднями. Пусть он отдает дань марксистской фразеологии — на самом деле он направляет все усилия страны на решение внутренних задач. А сама огромность этих задач ограждает внешний мир от любых сюрпризов.

Если, упрощенно говоря, сторонники капитализма видели в этих новых веяниях шаг к прошлому и надежду на реставрацию, то марксистские критики сталинского режима видели тут забвение догмы и неизбежность победы чистоты революционных идей над всяким их извращением.

Так, по методу двойного толкования, оно и шло впредь.

Чистки. Ура! Революция пожирает своих детей! Чем больше, тем лучше! Массовый характер репрессий ударяет по экономике страны и приведет ее к развалу!

Ура! — вторили им их противники. Сталин сумел вовремя разгадать коварные замыслы предателей, намеревавшихся сговориться с нацистами (о том, что Сталин тут же сделал это сам, не вспоминали даже после пакта Молотова — Риббентропа).

Смысла чисток так никто и не понял, спорили лишь о том, почему старые большевики признаются в несовершенных ими преступлениях.

Сталин обрушил удары на Красную армию.

Ура!

Во-первых, вовремя очистив руководство армии от ненадежных элементов, он обезопасил страну от любых неожиданностей, уничтожил пятую колонну.

Во-вторых, уничтожая командный состав, Сталин лишает себя поддержки Красной армии, и карточный домик его диктатуры рухнет под напором гнева народа, который не простил ему того, что он предал революцию.

Другой вариант: в будущий конфликт Советский Союз вступит ослабевшим, и мы его возьмем голыми руками!

Получалось, что при любом повороте советской внутренней политики, при каждом шаге к постепенному укреплению и совершенствованию единственной в мире, неподражаемой и неповторимой системы советской власти, друзья и недруги советского строя ликовали одинаково самозабвенно.

Я уже не говорю о русских эмигрантах. Советская действительность, что ни год, подкрепляла фактами их концепции. Монархисты и эсеры, меньшевики, солидари-сты, младороссы и евразийцы сходились в одном: время работает на них, советский режим перерождается, приближаясь к идеалу, к которому стремятся (см. выше), сталинщина себя изживает, русский народ убеждается в том, что вожди его предали, этих вождей он погонит, придут новые и призовут своих единомышленников из-за рубежа.

Было несколько вариантов. Либо говорилось, что Сталин сам готовит национальную революцию, либо что он только расшатывает строй, который скоро рухнет, освобождая место… (см. выше).

Неприятный эпизод пакта с нацистской Германией проскочил быстро и безболезненно для Москвы. Кто и где мог бы долго ругать его за это? В США? Там еще не был решен вопрос участия или неучастия в войне. В Англии? В Лондоне думали больше о том, как бы не толкнуть СССР на открытый военный союз с Гитлером. А когда Германия напала на СССР, вообще уже не знали, как услужить Сталину. Помните, как заткнули рот польскому правительству в изгнании, когда оно вздумало выяснить, при кат ких обстоятельствах органы НКВД расстреляли в Катыни около пяти тысяч пленных польских офицеров?

Во время войны каждый день приносил новые доказательства эволюции Советского Союза.

Сталин разогнал Коминтерн.

Наконец-то он окончательно отказался от всякой подрывной деятельности в других странах! Нет, что ни говори, «дядя Джо» — верный союзник, стремящийся установить с Западом длительные, основанные на доверии, отношения.

Сталин ввел погоны.

Будем же реалистами, господа: подчеркивая преемственность старых армейских традиций, вождь выдал вексель своим победоносным маршалам. Что это значит, господа? Это значит, прежде всего, что всевластию партаппарата и НКВД пришел конец. История, господа, не стоит на месте! Хватит вспоминать прошлое! Смотрите вперед!

Сталин превознес Родину, осенил себя и других знаменем Александра Невского, Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова. Он разрешил колокольный звон, поднял бокал за русский народ, поощрил государственный антисемитизм, приструнил инородцев и объявил русский приоритет во всех областях науки, техники и всего на свете. Только выбирай, чему радоваться!

Эмигранты млели от восторга и спешили записываться в Союз советских патриотов, вымаливали советское гражданство. А проницательные политики Запада ликовали.

Итак, после войны усилится влияние армии. Отлично. Во-первых, овеянная победами Красная армия устала и снова воевать не захочет. О военных авантюрах грезят штатские щелкоперы. Военные, особенно военные высших рангов, не авантюристы. К тому же во время войны между советскими и западными генералами установились доверительные отношения.

И еще: уж что-что, но военные будут требовать нового вооружения. Это пожиратели стали. Требования армии вызовут перенапряжение в разоренной войной советской экономике… Вы понимаете, в какую зависимость от Запада неизбежно попадет Москва!

Ура!

Посудите сами: шовинизм, национализм, антисемитизм — все это происходит из одного здорового корня. От заботы о собственном народе, о его благополучии, от желания стимулировать национальную гордость.

Поэтому отбросим праздные догадки, не будем принимать желаемое за действительное, обратимся к политическим и экономическим реалиям. Факты заставляют нас признать: во-первых, Сталин решил все силы направить на индустриализацию и устройство внутренних дел, во-вторых, он возрождает традиционную политику царской России.

И проникновенно писал бывший посол США в Москве Джорж Кеннан: «Россия больше изменила коммунизм, чем коммунизм изменил Россию».

Не говорите, следовательно, что после войны Сталин безмерно расширил свою империю. Это не страшно. Царская Россия тоже расширялась. Национальные интересы СССР можно понять, их цели предвидеть, а частности оспорить. С Москвой можно будет договориться.

Не видели, и не хотели видеть только одного: что с каждым поворотом советской внутренней и внешней политики укреплялась структура бесчеловечной власти, не имеющей себе равной и подобной в мире.