Сломанная жена генерала дракона

Глава 6. Дракон

Поместье Алуа показалось вдали — тёмный силуэт на фоне метели, но с окнами, ярко горящими изнутри.

У ворот стояла карета. С гербом дома.

Значит, всё в порядке.

Они дома. Я послал кучера послушать, не слышно ли криков. Кучер вернулся через десять минут и сказал, что никаких криков. Тишина и благодать.

Я откинулся на спинку сиденья, и впервые за вечер в груди разжались тиски.

«Всё обошлось», — подумал я. — «Эрлин был прав: браслет нашли. Скандал утихнет».

— Как поедем, господин? — спросил кучер, не оборачиваясь. — Через мост? Или обратно старым трактом?

Я махнул рукой.

— Через мост. Пусть и крюк, но быстрее.

— Мост обледенел, — тихо сказал он. — В позапрошлом году с него сорвалась карета лорда Вейлского. Оба коня погибли. Люди еле выжили.

— Тогда возвращайся прежней дорогой, — бросил я, не желая спорить. — Мне всё равно.

Карета развернулась. Колёса хрустнули по насту.

Мы снова двинулись в сторону Чёрного оврага.

И вдруг —

крик.

Не стон. Не шёпот.

Хриплый, надрывный, почти звериный вопль — такой, будто душа рвётся из тела, потому что больше не может терпеть боль.

Кучер резко натянул поводья.

— Господин… — прошептал он, и в его голосе была не тревога.

Ужас.

Я выскочил из кареты, не дожидаясь, пока она остановится.

Снег бил в лицо, ветер рвал плащ, но я увидел её сразу.

Она лежала в овраге, прижавшись к земле, как мёртвая.

Платье — в грязи и крови. Волосы — в инее. Лицо — бледное, как мрамор, с чёрными дорожками от слёз, замёрзших на щеках.

Одна рука тянулась к дороге — в последней попытке дотянуться до жизни.

А снег уже засыпал её, как могильный холм.

Она почти не шевелилась. Только грудь — едва заметно — вздымалась.

Ещё жива. Но ненадолго.

— Боги… — вырвалось у кучера. — Это же… графиня Алуа.

Я не ответил.

Внутри всё оборвалось.

«Ты же был дома! Ты же в безопасности!»

— кричал разум. Но это была она. Здесь. В глухом месте, где до ближайшего поместья минут десять езды.

И в этот момент дракон внутри взревел — не от ярости.

От боли.

Той самой, что я клялся больше никогда не чувствовать.

— Останься у лошадей, — приказал я кучеру, и голос звучал так, будто его выцарапали изо льда.

А я пошёл к ней.

Каждый шаг — как приговор самому себе.

«Ты снова вмешиваешься. Ты снова дурак. Это не твоя война».

Но когда я опустился на колени рядом с ней, и её пальцы слабо сжали край моего плаща, я понял: уже поздно.

Я услышал.

А значит — не смогу пройти мимо.