Удиви меня

Глава 34

Несколько секунд я лежу неподвижно, рассматривая потолок, и пытаюсь сдержать рвущийся из меня смех. Я не знаю почему мне смешно. Как будто в рот попала смешинка, которая не дает мне спокойно вдохнуть. Закрываю глаза и подтягиваю на себя простыню. Самое удивительное, что я не только чувствую, но и слышу, как Сережа тоже посмеивается. Может мы чего-то надышались в процессе? Иначе не знаю, как это объяснить. Но еще более удивительно то, что мне сейчас хорошо. Вот реально хорошо, несмотря на то, что еще несколько минут назад мне хотелось вскочить с кровати с воплями «больно». Позорище, хорошо хоть сдержалась. Открываю глаза, как только чувствую Сережины пальцы на моей шее. Он меня не гладит, а всего лишь убирает прилипшие пряди волос. Черт, я еще и здесь влажная. И вот тут смех все же вырывается наружу.

— Чего ты смеешься? — тихо задает вопрос, при этом сам делает тоже самое.

— Хочу и смеюсь, — поворачиваю к нему голову. — А ты чего?

— Хочу и смеюсь, — повторяет мои же слова, при этом берет и сдирает с меня простыню. — Тебе холодно?

— Нет.

— Тогда зачем накрылась?

— Я вообще-то голая.

— Я тоже и что? — невозмутимо бросает в ответ и перетягивает меня на себя, обнимая одной рукой. Машинально кладу голову ему на грудь, обняв в ответ.

Лежать голыми в обнимку, активно соприкасаясь грудью — как минимум непривычно. Правда, в этом есть своя приятная фишка — я слышу, как бьется сердце Алмазова. Громко и очень-очень быстро. Не могу объяснить почему, но мне нравится этот звук. И даже нравится сейчас лежать на Сереже, несмотря на то, что, если быть откровенной — это не слишком удобно.

— У тебя тахикардия, — первой нарушаю затянувшееся молчание.

— У тебя тоже, — парирует он в ответ, поглаживая мои волосы.

— Не делай так, это слишком расслабляет. А мне еще надо в душ. Вообще хорошо бы прямо сейчас, но пока нет сил встать. Это не из-за брезгливости, — быстро добавляю я, приподнимая голову. — Просто… ну… у меня… короче, сам понимаешь.

— О, Боже, неужели я дожил до момента, когда тебя можно чем-то смутить и ты не можешь произнести вслух, что у тебя кровь между ног?

— Спасибо, что сказал. А там прям кровище? Смотреть что-то не хочется.

— Багровые реки, — усмехаясь, произносит Алмазов.

— Дурак, — несильно бью по его руке, усмехаясь в ответ и вновь кладу голову ему на грудь. — Вообще-то у меня было стойкое ощущение, что в какой-то момент бронепоезд врезался в тоннель, совершенно непредназначенный для этого бронепоезда. Это, между прочим, больно.

— А ты хотела прям охеренно приятно с первого раза? Ну не наглей, я не настолько волшебник.

— Может и хотела, но я ж не дура, в сказки не верю.

— А зря. Девочки должны в них верить хотя бы иногда. Уже не больно или требуется срочная медицинская помощь от доктора Алмазова? — быстро переводит тему, не прекращая гладить мои волосы. При этом голос его, к счастью, без ноток злости или обиды.

— Ты предлагаешь мне залить там все перекисью, а может вообще зашить раневую поверхность? — вновь приподнимая голову, иронично бросаю я. — Давай не выделываться, нечему там заживать. Через два дня уже можно будет продолжать. Хотя стой…

— Что такое, Полина Сергеевна?

— Примерно через три дня у меня должны быть месячные. Значит все меняется. Второй секс будет через… три плюс три — шесть. Итого через шесть дней. Короче, на седьмой день, начиная с завтрашнего утра. А дальше можно каждый день им заниматься. Хотелось бы к приезду родителей все-таки понять, из-за чего люди так помешаны на сексе. Мама с папой приезжают через одиннадцать дней, значит еще три дня можно пробовать заниматься сексом после второго раза, чтобы понять понравится ли мне это или нет. Четыре дня хватит, чтобы раскрыть во мне потенциал и сексуальные чакры?

— Мне хватит нескольких минут, чтобы задушить тебя и не раскрывать никакого потенциала и чакры, — резко переворачивает меня на спину и нависает надо мной. — Лучше закрой рот, говорю серьезно.

— Тебе не нравится, что я говорю?

— Мне не нравится то, о чем ты говоришь. Хватит анализировать и рассчитывать все наперед. Ты вообще способна отпустить себя и поток тупых мыслей из своей головы хоть ненадолго?! — зло бросает Алмазов.

— Не знаю, — растерянно бросаю я, прижимая руки к груди.

— А ты попробуй для разнообразия сделать что-то новое. Если ты еще не поняла, все твои графики, правила и прочая чушь потерпели фиаско. Ты до последнего предлагала мне просто секс, но еще сегодня утром, бесилась от того, что я провожу время с Соней. Это называется ревность, Полина, — шепчет в миллиметре от моих губ. — И ты далеко не дура, чтобы этого не понять. Ты просто маленькая, лживая коза, которая неспособна признаться даже себе самой, что я тебе больше чем просто нравлюсь.

Почему-то я была уверена, что сейчас он закроет мне рот весьма примитивным способом, тем более, находясь так близко. Но вместо этого Сережа откатывается в сторону и резко садится на кровати. Тянется к полу, хватая свои брюки, и тут меня накрывает паника. Он что, собирается уйти?!

Приподнимаюсь, не задумываясь о том, как это выглядит, и обнимаю Алмазова со спины, обвивая его руками.

— Не уходи, пожалуйста, — сейчас мой голос звучит жалко. Но лучше уж так, чем он сейчас демонстративно уйдет. Еще сильнее обнимаю его со спины, как только понимаю, что он не только не реагирует на мои слова, но и продолжает ворошить свои брюки. — Останься, ну пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты уходил. Хочешь, чтобы я умоляла? Ну, Сережа, — отчаянно произношу я, когда он с силой убирает мои руки со своего тела.

— Звони, — протягивает мне мой телефон.

— Что?!

— Звони брату, вот что, — уже мягче добавляет Сережа, чуть улыбаясь. — Или ты ему селфи обещала?

— Да, что-то обещала, — растерянно беру телефон в руки, вновь прижимая к себе простыню. Лучше селфи на фоне изголовья кровати, нежели сейчас вообще что-либо говорить. Поправляю волосы и, не задумываясь, делаю фото, которое тут же отправляю Диме. Как Алмазов вообще вспомнил то, что, по сути, помнить должна разве что я.

— Ты это специально сделал, да? — вдруг до меня доходит. — Манипулировал сейчас мной, внушая, что ты собирался уходить, чтобы я просила тебя остаться?

— Ну пусть будет так. Один — один. Ты тоже это делала сегодня в клубе и не только. Только ты специально, а я… почти нет. Я всего лишь примитивно показал тебе то, что ты на самом деле хочешь. А именно, чтобы я остался. Кстати, напоминаю тебе, что ты обещала быть послушной девочкой. Где у нас ванная?

— Напротив моей комнаты.

— Тогда пошли мыться, Полина Сергеевна. О, кстати, забыл. Ты вообще редкостная врушка. Кровать-то не стерильная.

— Ты вообще о чем?

— О том, что ты жрешь в ней, когда никто не видит, — демонстративно поднимает что-то невидимое с кровати и улыбаясь подносит… ко рту. Дурак!

— Это, наверняка, кошачий наполнитель, — язвительно произношу, как только он берет это что-то в рот. Вот только после моих слов Алмазов даже носом не повел.

— Это печенье, Полина, — заключает Алмазов, победоносно улыбаясь.

— Это моя племянница тут ела.

— Ну да, ну да, пошли мыться, грязнуля, — одергивает простыню и хватает меня за руку.

— Не смей меня так называть.

— Давай, давай, грязнуля, — с усмешкой повторяет Сережа, подхватывая меня на руки…

Алмазов, как минимум, обязан это оценить. А если невкусно — обязан соврать. Не соврет — обижусь. Ну да, стоило только получить статус женщины, как и мысли появились типично женские. Готовка, обида. Что, блин, следующее? Умиляться щекам грудничков? Ой, ладно, чего я нервничаю раньше времени? Или у меня начинающийся психоз из-за неприятных ощущений в промежности? Разве так должно быть?

— Полина Сергеевна, ты перекармливаешь кота, — резко оборачиваюсь на голос Сережи, задевая рукой сковородку. Та, к великому счастью не падает на пол.

Смотрю на Алмазова, который как ни в чем не бывало, ничуть не стесняясь чужого дома, присаживается за стол, держа в руках, а если быть точнее, прижимая к себе Симбу. Миленько, кстати, смотрятся.

— Почему перекармливаю? Он просто пушистый.

— Ага. И кость широкая и окраска его полнит. Пощади любимца, ему и так сложно прыгать на трех лапах.

— А я его подсаживаю. И вообще — заведи своего и следи за его диетой, а мне тыкать чем кормить кота не надо.

— Злюка, — посмотрела бы я на тебя, каким бы ты был с моей промежностью.

— Кофе с молоком?

— И с сахаром. Одну чайную ложку.

Заливаю в чашки кипяток и ставлю перед Сережей, который пристально наблюдает за моими действиями, при этом не скрывая улыбки.

— Не надо на меня так смотреть.

— Как?

— Вот так.

— Я тебя смущаю?

— Пусть будет, да. Чего ты лыбишься? — кладу на тарелки оладьи и ставлю на стол варенье. Сажусь напротив Сережи и тут же, чтобы занять свои руки, хватаюсь за горячую чашку.

— Не думал, что будет так приятно смотреть за тем, как ты готовишь мне завтрак, — отпускает с рук Симбу.

— А ты смотрел как я готовлю?!

— Ага. Целых три минуты. Котик у тебя, кстати, ручной. Вида не подал, что его бесит сидеть у меня на руках. А как часто ты готовишь для своей семьи?

— Каждый день, — после секундной заминки говорю первое, что приходит на ум.

— Ты когда врешь, облизываешь нижнюю губу.

— Спасибо, что сообщил.

— Пожалуйста, — все так же улыбаясь, нанизывает на вилку оладушек. Какого лешего я смотрю на то, как он его жует? — Вкусно, — ну хоть одна хорошая новость, даже если соврал.

— Варенье рядом с тобой или ты не любишь?

— Люблю. Но мне и так хорошо. Твой брат живет отдельно?

— Конечно, отдельно. Ему двадцать семь, как бы он сюда своих девок водил?

— Наверное, так же, как и ты меня вчера привела.

— Это другое. Ты же не шлюх, а он водит именно таких. Если тебе сухо, я могу дать сметану. Или может быть сливки? У меня есть такие, которые… черт, слово забыла. Ну, которые дозатором пшик-пшик.

— Взбитые.

— Точно.

— Сливки… сливки я вчера снял, мне пока хватит. А сухо? Нет, не сухо, — берет очередной оладушек и с улыбкой его жует. Ощущение, что ему и вправду нравится то, что я приготовила. — Потихоньку размокает сухарик. А учитывая отягощенный анамнез сухаря — самое то.

— Мне не нравятся твои сравнения.

— А мне нравится. Кстати, нам повезло с погодой. Подходящее время кататься на лодке. Не так жарко, как вчера. И солнце не будет светить в глаза.

— На лодке?

— Да. Не нравится?

— Ммм… не задумывалась об этом. Я никогда не каталась на лодке.

— Все-то у тебя будет впервые. Вот не встретила бы Серожу Брулльянтового, сейчас бы лежала в кровати и жрала печенье, просматривая очередной справочник по терапии.

— У тебя хорошее настроение?

— А что, так заметно?

— Да.

— Ну значит, да. Давай поторапливаться, еще целый час ехать, а с пробками и того больше. Еще в магаз надо сгонять по пути. Спасибо, кстати, за завтрак.

Молча киваю в ответ и тянусь за блинчиком, хватая его одновременно с Сережей.

— А давай на половинку, — подмигивает и делит блин на пополам.

Место, куда привез меня Сережа, было поистине красивым. К своему стыду я и не подозревала, что недалеко от города есть столь живописный уголок. Кататься по озеру, при этом смотреть за тем, как Алмазов гребет — то еще удовольствие. И все бы было хорошо, если бы не одно большое НО. С каждой минутой концентрация моего внимания падает все больше и больше. Я уже почти не слушаю то, о чем так беззаботно рассказывает Сережа. В мыслях только одно — взять ершик и от души засунуть его в трусы. И разодрать там все к чертовой матери. Глубокий вдох — выдох. Не помогает. Ничего не помогает. Умом я понимаю, что это ненормально после первого раза. Там может болеть, тянуть, да все, что угодно, но ведь не чесаться! Перевожу взгляд на пах Алмазова и в который раз гоню от себя мысли, что он мог чем-то меня заразить. Слишком уж короткий инкубационный период. Да и не может ничем Сережа болеть. Ну что ж так чешется, тварь такая! Свожу ноги вместе, чтобы хоть как-то унять дебильный зуд.

— Все хорошо? — так заботливо интересуется Алмазов, что мне становится стыдно за то, что я думаю только о том, что творится у меня в трусах. Почесун там, Серожа, уже реальный почесун. Достань мне ершик и почеши меня, вот тогда будет хорошо. Ну по крайней мере лучше. — Полин?

— Все хорошо, — киваю как болванчик, а сама думаю только о том, что ЭТО может быть. Что могло так быстро проявиться зудом? Вши! Черт, как быстро лобковые вши откладывают яйца? Кол тебе, Стрельникова, за незнание. Ну и где мог Алмазов их нахвататься? Да быть такого не может. — Сережа, а у тебя ничего… не чешется?

— Чешется, — улыбается в ответ, усиленно гребя. Ах ты гад! — Рука. Зарплата же скоро. А что?

— Да ничего, — шумно выдыхаю. — Просто так, — еле выговариваю я, наблюдая за тем, как Сережа гребет к берегу.

Ну Слава Богу. А нет… не к берегу. К кувшинкам. Вот это настоящая красота. Их так много, что на секунды я забываю о жопе, творящейся в моей промежности. А когда Сережа останавливается и убирает весла в сторону, чтобы дотянуться до лилий, меня реально сжирает… нет, не зуд, а совесть. Он мне кувшинки срывает, а я думаю о том, что он меня вшами наградил. Ну ведь реально стерва.

— Они простоят какое-то время, если мы поставим их в воду. У меня в машине есть пятилитровая канистра. Я срежу у нее верх и положим их туда, — кладет мне лилии на платье и улыбается сродни ребенку.

— Красивые. Спасибо, — вполне искренне произношу я, поглаживая лепестки. — Кстати, мне никто не дарил цветов. Ну кроме папы с Димой, но это как бы не в счет. Да и там другие цветы.

— Я не сомневался в этом. Еще? — указывает глазами на кувшинки.

— Нет, этих хватит. Спасибо.

— Тогда давай к берегу, а потом пойдем к базе отдыха. Там есть кафе, где готовят отменный шашлык.

— Ага, — снова киваю как заведенная, а сама понимаю, что никакой шашлык я уже не выдержу. Мне нужен либо ершик, либо лед. А еще лучше к врачу, а точнее гинекологу.

Как мы доплыли до берега и то, как Сережа вырезал импровизированную вазу для лилий я уже не помню. Очнулась я более-менее тогда, когда он схватил меня за руку, чтобы отвести в то самое кафе. Нет, больше я не выдержу.

— Я больше не могу, — отчаянно произношу я, как только мы проходим несколько шагов.

— В смысле? Что случилось?

— У меня… у меня что-то… не в порядке в области… — черт возьми!

— В какой области? Ты чего?

— В области… жпо.

— Что-то с… жопой?

— Женских половых ооо… да блин, жопа у меня в трусах. В смысле жопа масштабная. Там все чешется! Так чешется, что я сейчас умру.

— И как давно у тебя там все чешется? — растерянно бросает Сережа. Кажется, я впервые вижу на его лице растерянность.

— С утра. Но было терпимо, а последние пару часов это… это пипипипиззз. Короче, ты понял.

— А какого хрена ты молчала так долго?! — хватая меня за руку, раздраженно интересуется Алмазов.

— Нормальные девушки о таком не говорят вслух.

— Господи, дай мне сил. Садись, — открывает мне переднюю дверь. — Дай посмотрю, что там у тебя.

— Я тебе посмотрю! Отвези меня в ближайшую клинику, в папиной я позориться с таким не буду.

— Господи, как же с тобой тяжко.

Ничего не говорю в ответ. Молча закрываю глаза, впивая до боли ногти в собственную кожу.

— Ну и что это может быть? Есть предположения?

— Есть, но единственное предположение тебе не понравится.

— Ну и?

— Кроме как… вши, идей больше нет.

— Ааа… то есть я тебя наградил мандавошками? — усмехается в голос. — Охренеть.

— Я такого не говорила.

— Но подумала. Задницу бить я тебе сейчас не буду только потому, что у тебя и так жопа. Пристегнись.

Пожалуй, так долго я еще не была у врача. Но, в момент, когда мне купировали зуд, мне стало все равно. Экспресс анализы, опросы. Да по фиг, когда в трусах хорошо. Правда, единственное предположение врача, о котором я почему-то не догадалась, привело меня в уныние. К гадалке не ходи, Алмазов меня засмеет. Пусть не открыто, но внутри себя он будет ржать и злорадствовать.

— Я уж думал ты скончалась от мандавошек.

— Ну, хватит издеваться.

— Ладно, ладно, ну что там? — приобнимая меня за плечо, вполне по-доброму интересуется Сережа.

— Ну… вероятнее всего, у меня аллергия на… латекс, — несколько секунд смотрю на Алмазова, в ожидании смеха, но он, к счастью, молчит. Но еле сдерживается, чтобы не улыбнуться.

— То есть у Полины Сергеевны аллергия на презервативы. Ну, удивила, так удивила, — не сдерживая смеха, выдает он.

— На латекс.

— Да, конечно. Ты поэтому носишь другие перчатки?

— Да я понятия не имела. Просто от обычных руки преют и воняют.

— Все с тобой ясно. Пойдем, горе луковое.

— А что будет дальше? — задаю гениальный вопрос, как только мы садимся в машину.

— А дальше мы все когда-нибудь умрем.

— Я серьезно.

— Я тоже. Все умрут.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты умирал, — не знаю, как это из меня вырывается. Я ведь спрашивала совсем про другое. Как нам теперь предохраняться, когда я уже боюсь одного слова «презерватив».

— Это самое милое, что я когда-либо от тебя слышал. Не накручивай себя, разберемся со всем, — подмигивает, улыбаясь, и выезжает со стоянки.