Удиви меня

Глава 40

Молча захожу в кабинет и сажусь в кресло напротив стола. Сергей достает бутылку с виски, два бокала и ставит на край стола. Разливает напиток и резко направляет бокал в мою сторону. Так, что еще чуть-чуть и он грохнулся бы на пол, не подставь я вовремя руку. Вот нельзя же смеяться, головой это понимаю, но, когда обдумываю ситуацию в целом и понимаю, что мы пришли в кабинет, от чего-то пробирает на смех. Ну на кой черт ему кабинет? Выпендрежник хренов. Руку могу дать на отсечение, что эта комната видит своего непосредственного хозяина раз в месяц, а то и меньше, судя по слою пыли на органайзере. Охренеть, я уже и пыль замечаю. Дурной пример заразителен. Сергей садится напротив меня и отпивает виски. Много отпивает, почти до дна. Проблема конкретно во мне или в общем, а если быть точнее, в нежелании отпускать дочь от юбки? Поправочка, от штанины. Сергей ставит с грохотом стакан на стол и снова принимается меня сканировать.

— Вы часто тут бываете? В смысле, в кабинете?

— Каждый день. А к чему этот вопрос?

— Просто интересно. Наверное, супругу свою не пускаете сюда, да? Это что-то типа святая святых?

— Ну если ты тупой и не понял, это что-то типа кабинета. Сюда может заходить кто хочет.

— Но, видимо, не заходит. Как и вы. У вас слой пыли на подставке, — беру бокал в руки и немного покрутив его, делаю большой глоток. — И эта пыль скопилась не за двухнедельное отсутствие на курорте. Сюда просто не ступает нога человека. И даже рука вашей Ксении здесь тоже не орудует. Вместо того, чтобы выйти на улицу и поговорить со мной там, вы меня привели сюда, для того, чтобы показать насколько вы круты и можете раздавить меня своим авторитетом. А учитывая, что вы поймали меня в шкафу вашей младшей, подражающей вам во всем, дочери, с голой задницей, то и подавно, я как бы упростил вам задачу меня раздавить. Но, так случилось, что грозным разговором в кабинете меня уже не напугать. На мне уже не только трусы, но и штаны. Кстати, знаете, у моего отчима тоже любимым занятием было и есть вызывать кого-нибудь в кабинет. Но он у меня как бы бизнесмен, ему положено иметь сие помещение, а вам кабинет зачем?

— Ты нарываешься, Сережа номер два, — после незначительной паузы жестко проговаривает он. — На твоем месте я бы так себя не вел.

— А на моем месте вы бы испугались и с ходу начали клясться в серьезных намерениях в отношении Полины? А ну и еще, что я до конца дней буду сдувать с нее пылинки, оберегать, любить и все прощать? Ну вы же понимаете, что в большинстве случаев это просто слова. Как по мне, как бы банально это ни звучало — главное все же поступки. Не люблю балаболов, — на мои слова Полинин отец, как ни странно, не скалится и не выплескивает мне в морду виски. Он ухмыляется. Или забавляется. Хрен разберешь.

— Ты мне не нравишься, Сережа номер два, — бросает он, подливая виски.

— Ну так бывает, я же не деньги, в конце концов, чтобы всем нравиться.

— А я тебе не нравлюсь еще больше, чем ты мне, — и нет, он не спрашивает, скорее утверждает. — А ведь должно быть наоборот, — задумчиво произносит Сергей.

— Я бы не сказал, что вы мне не нравитесь. Если говорить на чистоту, мне не нравится сложившийся в моей голове ваш образ. Полина полностью зациклена на вас.

— Уважение к родителям ты приравниваешь к зацикленности и преклонению?

— Да ну, бросьте, не к родителям, а к вам. Ксения, кажется, дышать боится в сторону Полины, словно та хрустальная ваза, которую только-только склеили. Ну давайте все же будем честными — маму она особо не замечает, потому что есть вы. Поэтому да, вы мне пока не нравитесь.

— Слушай, ты понимаешь, что я могу тебя сейчас просто выгнать и все?

— И пользуясь своим положением, сделать так, чтобы после Полина и не вспомнила обо мне. Прекрасно понимаю, поэтому и говорю все, как есть, ничуть не приукрашивая и не утрируя. Вы же опытный хирург, сами должны понимать, что ногу нужно откромсать, если там запущенная гангрена. Какой смысл себя обманывать? Правильно — никакой. Сейчас Полина сидит в гостиной и не думает ни о грязи, ни о крошках от тарталеток, которыми намусорила Аня, ни о медицине. Да ни о чем она не думает, кроме вашего с ней будущего разговора. Все ее поведение было направлено исключительно на то, чтобы вас радовать и вам же подражать. А сейчас на то, чтобы минимизировать своим молчанием огорчение, которое она у вас вызвала своими ужас ужасными поступками. Хотя, если бы вы как авторитет, втемяшили ей в голову в нужный момент, что это не ужас ужасный, сейчас бы себя Полина так не вела. Ну да ладно, это уже прошедший этап. Она не любит бегать ни по утрам, ни по вечерам. Она любит вредную еду, как и другие представительницы прекрасного пола вашей семьи, да и все обычные люди. Но для папы Полина ест почти всегда полезную еду, обожает заниматься спортом и кроме медицины ничего не видит. Сейчас выдам ее страшную тайну — она врачом решила стать только потому что Аня похерила сию профессию, выйдя замуж и родив ребенка. Она папу хотела порадовать, раз никто не смог, понимаете? В ее разговорах есть только папа, папа, папа и снова папа. Знаете, как она боялась не успеть заполнить холодильник перед вашим приездом? Наверное, интуитивно чувствовала, что вы должны вернуться. Но вот не успела. И да, почти две недели она ела всякую гадость, не занималась никаким спортом и проводила двадцать четыре часа в сутки со мной и ей это очень нравилось. А еще ей очень-очень нравлюсь я. Так нравлюсь, что она даже немного усмирила выводок тараканов в своей голове. Думаю, она впервые влюблена, но увы, Полина скорее с крыши сиганет, чем открыто мне в этом признается. А все потому что в голове у нее пунктик — только карьера врача и никакой личной жизни, потому что какие-то там отношения помешают ее построить, да и папа расстроится. Исходя из всего этого, мне, безусловно, сложно воспылать к вам сейчас симпатией. Но при правильном подходе к дочери, который заключается в банальном объяснении с вашей стороны, что в наших с ней отношениях нет ничего плохого, а, напротив, много хорошего, и вы по-прежнему ее любите, обожаете, поддерживаете, нужное подчеркнуть, я, вероятнее всего, изменю о вас мнение, и вы мне понравитесь. Ну и главное вести с ней разговор искренне и правдиво. Полина же умная девочка, сразу заподозрит подвох, если будете врать.

Молчание после моей откровенно борзой речи — слишком затянулось. Дико раздражает то, как меня рассматривает Полинин отец.

— Не припомню, когда в последний раз видел таких наглых голожопых товарищей.

— Протестую, я уже не голожопый.

— Ладно, пиз… говорун ты знатный. Засчитано. Плюс один балл тебе в копилку.

— То есть у меня один балл? Из десяти?

— У тебя изначально, Сережа номер два, было минус десять. Стало минус девять из десяти плюсовых возможных. Так андестенд?

— Соу-соу, — повторяю точь-в точь за Полиной, от чего невольно из меня вырывается смешок. — Что-то маловато у меня изначально шансов. Ладно, я — врач, это разве не плюс пять баллов?

— Плюс один. Плюс пять было бы, если бы ты был хирургом. Итого минус восемь. На этом все?

— Не курю.

— Минус семь. Пьешь, значит снова минус восемь.

— Так, стоп. Выпиваю, а не пью. Возвращаемся снова к минус семи.

— Ну, окей, Сережа номер два, ты все равно минусовой.

— Я не договорил. На самом деле вы мне все же нравитесь.

Я всякое ожидал, но точно не то, что мой собеседник заржет в голос, откинув голову назад.

— Звездец, где тут скрытая камера?

— Я серьезно, если бы не ваше влияние, то я бы и не обратил внимания на Полину. Я год был с вашей средней дочерью в тесном контакте, но она меня как девушка не привлекала, хотя с точки зрения принятых стандартов красоты, она скорее красивее Полины. А вот Полина — да, привлекла. А все благодаря особенностям, которые она приобрела с помощью вас. Я считаю, это плюс семь баллов, итого я продолжаю с нуля с заделом на стойкий положительный баланс.

— Ты откуда такой взялся… Сережа?

— Да оттуда, откуда и вы. Ничего нового. Если что, я сейчас не имел в виду ничего пошлого. Ладно… я всего лишь хочу сказать, что нам с Полиной хорошо вместе. У меня нет цели ее обидеть или бросить, дав пинок под зад через неделю, другую. Если вам так будет легче, у меня на нее действительно самые что ни на есть долгосрочные планы. О которых Полина в свою очередь и слышать не хочет, сами знаете почему. У вас две взрослые счастливые дочери, самой младшей вы не хотите того же самого?

— Я тебя понял. Но ты не совсем правильно воспринимаешь меня. Я не тиран, которым ты пытаешься меня выставить. Ни одной из своих дочерей я никогда и ничего не запрещал. Ну разве что сигареты и клубы. Ну это уже только дебил будет поощрять. Не делай из меня абсолютное говно. Мне до идеала слишком далеко, но и до ранее озвученного далековато. Мне неприятно все, что я услышал в спальне, собственно и здесь тоже. Но я в отличие от многих, умею признавать свои ошибки. Я обязательно поговорю с Полиной, но расхваливать перспективы ваших отношений я не намерен. Я тебя пока не знаю. Но и ставить вам палки в колеса, равно как и указывать ей что-либо я тоже не буду. Так что будь спокоен в этом плане. Ну а если хочешь, чтобы я тебя ввел в положительный, а не нулевой баланс, я задаю вопрос — ты отвечаешь.

— Что-то типа блиц-опроса, что я люблю?

— Сейчас будет минус балл, если будешь нести хрень, — подливает виски до краев в мой бокал. — Как ты познакомился с моей дочерью?

— Она же сама сказала, что в больнице. Вы плохо слушали?

— Поздравляю, Сережа номер два, ты снова в отрицательном балансе. Итого минус один. Полина замялась и как следствие соврала. Еще раз, как ты познакомился с моей дочерью?

— Мы познакомились в баре, — не задумываясь бросаю я. В конце концов почему ему не рассказать правду?

На утро я об этом сильно пожалею. Нет, не так, очень сильно пожалею. И вовсе не о разговорах. Нельзя. Вот просто нельзя пить хитропопому с еще более хитропопым…

Может наесться бета-блокаторов, чтобы наконец-то унять это долбаное сердцебиение?! Еще немного и я сорвусь в истерику. Сколько можно говорить? Ну сколько?! Не могу больше, просто не могу.

— Мам, а может папа разбил Сереже нос, тот ударился головой и умер? А папа, боясь, что его посадят, скрывает пока улики?

— По-моему, Поль, головой сейчас ударилась ты. Ну чего ты чушь несешь, глупенькая? — приобнимая меня за плечо с улыбкой произносит мама.

— А что они там так долго делают? Один час и двадцать семь минут.

— Говорят, что же еще. Давай ты пойдешь спать, а если твой Сережа останется здесь ночевать, я просто направляю его в твою спальню.

— Да не хочу я спать. И папа не даст Сереже у меня ночевать. Тут даже твои приемы не помогут. Ты рада, что теперь у меня есть мужчина? — сама того не ожидая задаю совершенно несвоевременный вопрос после затянувшегося молчания.

— Рада. Но буду еще более рада, если ты прекратишь себя накручивать. Ну вот чего ты сейчас боишься?

— Не знаю. Мне не нравятся, что они так долго разговаривают. Сережа…он как бы не фильтрует слова. Говорит, как есть. Как…и папа. И это просто не может хорошо закончиться.

— Ой, да бухают они, — плюхаясь в пижаме на диван, как ни в чем не бывало бросает Аня. — Я минуты три подслушивала. Потом лень стало, скандалов и интриг нет. Кажется, Сергей, который Александрович, тьфу, они же оба такие…короче, твой, Полина, в зюзю. Папа чуть поменьше, но очень добрый, значит тоже почти в зюзю. Лесбиянок обсуждают.

Сказать, что я удивлена — ничего не сказать. Даже мама переглянулась со мной. Скептически переглянулась. Но еще больше мы были в шоке, когда через несколько минут после Аниной речи в гостиную вошли папа с Сережей, а если быть точнее ввалились, громко смеясь, причем ввалились виляя, обнимая друг друга за плечи. Никогда я не видела пьяного папу. Выпившим — да. Он действительно добреет на глазах. Но это….это….не добрый папа, это самое что ни на есть в зюзю.

— О, мое бабье царство не спит, — улыбаясь произносит папа. Понимаю, что пьян, но то, что смотрит на меня по-доброму не может не радовать. — Надо спать, девочки, а то мор. мор…морщины раньше времени облепят. Ксюша, — папа отстраняется от Сережи и достает телефон. — Сегодня очень много праздников. Например, крещение Руси, всемирный день борьбы с гепатитом, день молочного шоколада, день победы над фашизмом в Сан… в Сан-Марино, канун дня святого Олофа.

— Олафа, — встревает Сережа, заглядывая в папин телефон.

— Да. Олафа. День независимости в Перу. А также день памяти жерств депортации франко-мукадцев.

— Жертв и франко-акадцев, — чуть откашлявшись снова исправляет Сережа.

— Ну пусть будет акацев. А также день рождения короля Тайланда и день Кирики-мокро….мокро. мокродырки, — последнее слово папа произносит не сдерживая смеха. Он тупо закашливается от неудержимого веселья. — Мокродырки, охренеть.

— Кирики — мокродырики. Здесь буква «о», — Сережа тычет пальцем в экран папиного телефона, а мы все стоим как будто на нас вылили ушат ледяной воды. Даже у Ани нет слов.

— Ну хорошо, хорошо. День Кирики-мокродырики. Короче вот это вот все в праздниках сегодня. И еще очень важный день сегодня. Знаешь какой, Ксюша?

— День люля-кебаб из Сереженины?

— Нет, — улыбаясь уверенно произносит папа. — Сегодня день загадывания желаний. В общем до хрена праздников. А что я обещал тебе сто лет назад делать по праздникам? Пральна, говорить, что я тебя люблю. Короче, — убирает с третьей попытки телефон в карман брюк. — Я тебя люблю, Ксюша, — тянется к маме, притягивая ее к себе. — Пойдем спать. Очень-очень хочу спать.

— Вот теперь точно всем спокойной ночи, — усмехаясь бросает Аня, вставая с дивана.

Перевожу взгляд на Сережу, как только мама мне подмигнула и повела папу к лестнице.

— Ну я же говорил, что все будет хорошо, — разводит руки в стороны, улыбаясь в тридцать два зуба. — Но я тоже очень-очень хочу спать, Полька.

Понимаю, что поводов для радости от того, что они напились — нет. Но почему-то я все равно испытываю огромное облегчение. Меня даже не злит не совсем вменяемое состояние Сережи и его ужасная походка. Теперь мы поменялись местами. Я его раздеваю и укладываю спать, что если честно — дико сложно. Он тяжелый и не очень-то послушный.

— А трусы? — приподняв голову, интересуется Алмазов, прищурив один глаз. — Я же сплю без трусов, ты же знаешь. Резинка жмет.

— Сегодня будешь спать в них.

— Снимай давай.

— Сережа…

— Снимай, — настойчиво и вполне уверенно произносит он. Ай, ладно, сюда сейчас уж точно никто не войдет, дверь в этот раз на замке. Стягиваю с него трусы, быстренько выключаю свет и тут же плюхаюсь рядом на кровать.

— А ты переживала, — прижимая меня к себе, шепчет мне на ухо Алмазов, обдавая запахом алкоголя. — Я же говорил все будет хорошо. И твой папа слова тебе плохого не скажет. Он любит тебя, дурочка.

— Мог обойтись и без дурочки.

— Хорошо, злюка. Без дурочки. Завтра поедем кататься на воздушном шаре.

— Ага, бегу.

— Летишь.

— Спи.

— Сплю, — бормочет мне в шею. — Я очень, очень-очень рад, что оказался в том баре и не взял положенный отпуск в июле, — все также тихо произносит Сережа. А я сама, толком того не осознавая, улыбаюсь в ответ. Я тоже очень рада, но ему об этом знать не нужно. По крайней мере точно не сейчас….