Удиви меня

Глава 50

— Ты… ты… да ты… маленькая паскуда! — кричит мама, замахиваясь на меня сумкой. Спасибо на этот раз моей реакции — я вовремя увернулась.

— Да что я сделала?!

— Что ты сделала?! Что ты сделала?! — повторяет мама чуть ли не заикаясь. — Почему ты с вечера не берешь трубку?!

— Я заснула. И телефон на вибрации стоит, наверное. Я не помню, я вообще забыла про телефон.

— Забыла, да? А сейчас где ты была?!

— За батоном ходила, — почти шепотом произношу я, протискиваясь к двери, и достаю ключи.

— За батоном?

— Ну почему-то у них это зовется чиабатой. Хотя чиабата по стандарту и вкусу совершенно другая, надо написать на их сайте о несоответствии. Но очень вкусно. И дешево, — открываю дверь, пропуская маму вперед.

— Я думала Дима преувеличивал, — стащив с меня очки, констатирует мама. — А ты… ты выглядишь так, как будто тебя пчелы покусали. Я не понимаю, просто не понимаю, почему если у тебя что-то случилось с Сережей, не прийти домой или хотя бы не позвонить и сказать пару слов? Или отправить долбаное сообщение? Это так сложно, Полина?! — со слезами на глазах произносит мама, усаживаясь на диван. — Почему я должна узнавать это от Димы и притворяться перед твоим папой, что все зашибись, и в девять утра иду искать не дочь, а всего лишь по магазинам?!

— Я думала ты обиделась.

— Господи, чего ж вы все такие придурки-то? — с грустной усмешкой произносит мама, прикладывая ладони к лицу.

— Почему все? — усаживаюсь рядом, убирая в сторону батон.

— Потому что. Что у тебя случилось, Поль?

— Чиабату батоновну будешь? — протягиваю маме, чуть улыбаясь, представляя, как это выглядит со стороны. Опухшая морда подает батон. Мама в ответ, как ни странно, отщипывает мякоть.

— Попытка улизнуть от моего вопроса — не засчитывается. Что у вас случилось?

А что у нас случилось? Хороший вопрос. Неожиданно настала жопа. И так же неожиданно для самой себя, я рассказала все. Реально все. И даже то, что я прокусила руку Алмазова.

— Вот как-то так. Тебе папа когда-нибудь говорил «пошла вон»? Хотя нет, не так, дважды «пошла вон».

— Мы вчера с твоим папой друг друга ни один раз послали на всеми известный мат из трех букв, потом еще была куча других нецензурных слов, хлопанье дверьми и не только. Вечером мы уже лежали в обнимку на диване, обсуждая тупую, совершенно не смешную комедию. Все немного сложнее, чем кажется на первый взгляд. Знаешь, сколько раз в молодости мне хотелось побить Сережу или проткнуть ему ногу каблуком? Хотя, почему только в молодости, сейчас тоже. Но это же все эмоции. За некоторые слова и поступки мне и по сей день стыдно. Некоторые вещи вообще нельзя говорить мужчинам, я тогда это не понимала, но говорила, а мне и подсказать никто не мог. И знаешь, если бы твой папа был истеричкой, как некоторые мужчины, то сейчас бы я тут не сидела, просто потому что и тебя бы не было. Он хоть и паскудный временами, и обиженка еще та, но мой. Я давно не представляю без него своей жизни, хоть и повторюсь, временами и убить хочется. И мне его, и ему меня. Но это все минутные порывы. И если бы каждый из нас хоть иногда не уступал друг другу, то всего бы этого тоже не было. Если цепляться за каждое произнесенное плохое слово и прокручивать его в голове, то знаешь, лучше сразу помахать друг другу рукой. Ты говорила последние пять минут только о том, как Сережа послал тебя вон. А ты сама помнишь про свои слова до того, как он тебя послал? Да и потом, ты же сама сказала, что не один раз произносила «ненавижу». Ты его ненавидишь, Поля? Или это такие же слова в запале?

— Не ненавижу, — мотаю головой из стороны в сторону. — Но ведь он мне поставил ультиматум, если не приеду в аэропорт, то бегать за мной не будет. Значит не сильно-то я ему и нужна.

— Ложись сюда, опухлик, — с улыбкой произносит мама, хлопая ладонью по ногам. Недолго думая, ложусь на диван, положив голову на мамины ноги. Дежавю. Еще несколько дней назад Алмазов точно так же лежал на мне. И говорил куда более приятные слова.

— Я не защищаю Сережу, как ты можешь сейчас подумать. Только ты кое о чем забываешь. Твой Алмазов — не дурак. Представь, что он сказал бы тебе остынь пару недель, а потом я к тебе приеду. Представила?

— Представила.

— Тебе бы стало хорошо?

— Ммм… не знаю.

— А я знаю — нет. Чем больше у человека времени, тем больше он страдает ерундой. И накручивает себя. Мне кажется, Сережа тебя хорошо изучил за время, проведенное вместе и дело далеко не в вашей совместной поездке. Он бы все равно назвал тебе эти пару дней. Просто так совпало. И это правильно, Полин. Никакой мужчина не хочет выглядеть в глазах своей женщины тюфяком. Это только так кажется, что романтичный мужчина — это предел мечтаний. На деле таких соплежуев никто не любит, как бы мне ни хотелось это признавать. Ни один нормальный мужчина не захочет, чтобы все решала женщина, они в принципе не любят признаваться в том, что зависимы от женщины. И если бы твой Сережа сказал что-то типа: «Иди домой, я дам тебе столько времени, сколько нужно, ты и твои желания для меня — самое важное». Я бы на это сделала вот так, — смотрю на маму, а она кривит лицо и демонстративно… плюет. — Соплежуй и балабол.

— В тебе сейчас явно говорит папа с его соплежуями, — сквозь смех произношу я.

— Ну было бы странно, прожив столько лет вместе не перенимать некоторые привычки и слова друг друга, — с усмешкой произносит мама, гладя меня по волосам. — Я не знаю, как правильно и что именно надо говорить. Просто надо представить себя и на его месте тоже. Или представь, что сегодня уже наступил завтрашний день, в котором у тебя больше нет Сережи. Есть хорошие отношения с родителями, Симба, учеба, возможно, новое знакомство. Если тебя все устраивает, то все, не едь в аэропорт. Попробовала, ну что ж, не всегда первые отношения заканчиваются хорошо, как бы нам этого ни хотелось. Но, если тебе нехорошо при этом сценарии, то подумай, как сделать самой себе хорошо, — да, именно эта картинка меня расстраивала и вчера, как бы мне ни хотелось это признавать.

— Без него плохо, а если приду — соплежуйкой буду я. А я не хочу себя терять.

— Да прям. Тебя хитрости надо учить?

— В смысле?

— В прямом. Обидными словами или поступками можно прекрасно пользоваться себе во благо. Например, при каждом нужном тебе случае вспоминать «пошла вон». Но главное не перебарщивать, а то это потеряет смысл и не только перестанет работать, но тебя еще и в задницу пошлют, — не знаю, то ли смеяться, то ли плакать. Знаю, что мама не шутит, но звучит это все же смешно.

— Ну ладно, а эта София?

— А что София?

— Я ее ненавижу, — закрыв глаза, вполне честно произношу я.

— Ты ненавидишь не ее, а любую, кто был бы на ее месте. Ты знать ее не знаешь. В твоей голове это просто соперница. Только как ты еще не поняла, что за столько времени, если бы твоему Сереже хотелось, он бы начал с ней отношения. Или ты не поверила в его рассказ, что у них ничего не было? Тогда это другое.

— Поверила, — нехотя соглашаюсь я.

— Тогда не накручивай себя. И представь сразу, что твой Алмазов бросил эту девчонку и навещает раз в год. Тебе было бы приятно осознавать, что твой Сережа — гондон?

— Мама!

— А разве нет? Ну это же как будто у него есть ребенок от предыдущих отношений и так или иначе он навещает его раз в неделю. Аля воскресный папа. Это просто аналогия, Поля, чтобы ты поняла. Он же чувствует некую ответственность за свою сестру, понимаешь?

— Понимаю. От того и тошно, — нехотя признаюсь я. — Мам.

— А?

— Прости меня.

— За что? — дурацкое чувство, я в действительности не могу ответить за что. За все? Глупо. Вместо ответа как идиотка пожимаю плечами, закрывая глаза.

— За то, что обижала. У меня к тебе просьба, — вновь начинаю я, после значительной паузы. — Ты только папе ничего не говори, пожалуйста. Пусть об этом будешь знать только ты.

— Это больше всего тебя сейчас волнует?

— Нет, но я не хочу доставлять ему удовольствие меня потроллить. Пусть это останется между нами.

— Хорошо, Поль, не скажу.

— Знаешь, папа мне карту заблокировал.

— Я знаю про карту. После этого мы и обменялись любезностями. Не злись на него, просто это единственный рычаг, с помощью которого он может сейчас воздействовать.

— Я не злюсь. Меня вдруг вчера осенило, что надо что-то менять. Надо иметь свои деньги и ни от кого не зависеть. Знаю, что ты сейчас будешь меня отговаривать, но вне зависимости от того, как сложатся мои отношения с Сережей, я хочу устроиться работать медсестрой. Я вчера вечером погуглила, там даже вакансии есть, в больнице, где Сережа работает. Даже в терапии. В общем, трое суток в неделю. Одни сутки в воскресенье или субботу, а два раза на неделе с четырех часов дня до утра. Опаздывать буду на час на учебу, ну и уходить раньше тоже на час, ничего страшного. Зато я знаю, как там все устроено и мне будет в этом плане легко. Вот.

— Ну если ты хочешь и справишься, почему нет. Мне кажется, это очень даже неплохо, — сказать, что я удивлена от маминых слов — ничего не сказать. — Только карту тебе папа все равно разблокирует, как только перестанет упираться. А работа… ну это ведь хорошо откладывать свою копейку.

— Хорошо, — мечтательно произношу я. — Мам?

— Что?

— Закажи нам покушать, мне чиабаты мало, а налички нет. А у Димы кроме молока и пива ничего нет. Молоко я уже выпила.

— Бедный, голодный опухлик, — не скрывая смеха, выдает мама и тянется к сумке. — Заказывай.

Никогда не думала, что наблюдать за ждущим Алмазовым будет так приятно и одновременно страшно. Да, мне страшно, что за оставшиеся несколько минут до окончания регистрации, он возьмет и все же зайдет внутрь аэропорта и улетит без меня. Стерва внутри меня говорит, что этого я ему точно не прощу. Да, пожалуй, я наслаждаюсь его хождениями туда-сюда и постоянным просмотром на часы. Жалко ли мне его за то, что он звонит на мой выключенный мобильник? Да, жалко. Но позволять себе быть снова рохлей не могу. По крайней мере, на виду.

— Девушка, вы все же выходите или мы уезжаем? — доносится до меня голос водителя.

— У нас оплаченное время заканчивается через семь минут. Вот тогда я и скажу, выхожу ли я со своим чемоданом или мы едем обратно. Не отвлекайте меня, пожалуйста.

— Как скажете.

— Уже сказала.

Перевожу взгляд на Алмазова, вновь сканируя его взглядом. Только не заходи в аэропорт, Сережа. Иначе — баста. Только не заходи. Ровно через две минуты Сережа, схватив свой чемодан, направился к такси. Да, детка!

— Открывайте дверь и багажник. Давайте, давайте, живо.

Вылезаю из машины и тут же издаю громкое:

— Алмазов, я тут! — машу рукой как кретинка, пока водитель достает мой чемодан. То, что на лице Сережи я увидела улыбку, в данный момент меня не может не радовать.

— Пришла.

— Приехала, мы еще успеваем, пошли скорее, — хватаю его за руку. — Без нас не улетят, зато обувь, гамадрилы, не заставят снимать. Быстрее, Сережа.

Но вместо того, чтобы бежать, он хватает меня за талию, прижимает к себе с такой силой, что становится тяжело дышать. Тяжело, но от чего-то приятно. Приятно чувствовать его силу. Чувствую, как Сережа зарывается рукой в мои волосы и, уткнувшись лицом мне в шею, шумно выдыхает. Чуть отстраняет меня от себя, обхватывает мое лицо ладонями и, смотря мне в глаза, нежно целует.

— Я билеты забронировал, так что места у нас хорошие, — не переставая меня целовать, шепчет мне в губы.

— Я на месте проверю насколько они хорошие, — наигранно строгим голосом произношу я, отрываюсь от него и тяну за собой. И становится смешно от того, как мы бежим.

Оказалось, что нет ничего страшного в том, чтобы приходить последними, зато не надо ничего ждать. Правда и поговорить некогда.

— Ты ведь приехала в аэропорт гораздо раньше. Сидела в машине и следила за мной? — как только мы усаживаемся на свои места в самолете, первым начинает Алмазов, ничуть не скрывая улыбки.

— Да. Но ты мог сделать вид, что не заметил этот маленький факт, как и я почти забыла твое «пошла вон», за которое ты, кстати, не извинился. Но можешь не извиняться, мы оба погорячились. Со всеми бывает, я обязательно использую это против тебя в нужный момент, — доставая ежедневник из сумки, уверенно произношу я. — Итак.

— Жопой об косяк. Убери свой ежедневник, прошу по-хорошему. Ты уж по памяти диктуй свои пункты. Или вообще не диктуй.

— Ну как это не диктуй. Места, кстати, ты выбрал не такие уж и хорошие.

— Нормальные.

— Ладно, по памяти, так по памяти, — закрываю ежедневник, откладывая его в карман впереди находящего сиденья. — Как только мы вернемся из отпуска, ты поможешь мне устроиться медсестрой на ваше отделение. Я хочу работать и это не обсуждается. Если папа тебе скажет меня отговорить, то ты скажешь ему строгое — нет. Ты как, согласен?

— То есть пункты будут такие нормальные? Черт, я было подумал, что там что-то типа теперь секс раз в неделю, в наказание за «пошла вон».

— Ты согласен?

— На что? Устроить тебя на работу?

— Посодействовать, учитывая, что меня не любит заведующая.

— Ты удивишься, но это решает далеко не только она. Мы пойдем к старшей медсестре. Устроим, если так хочется.

— Отлично. Пункт номер два…

— Поль, а давай все же с пунктами закончим. Будем считать, что я на все согласен. Договорились? — жаль, очень жаль, что не удастся над ним поиздеваться. Ну ладно, повод всегда найдем.

— Ладно, договорились.