Удиви меня

Глава 37

Есть особое преимущество работать по субботам — ни единой пробки. Абсолютно пустая дорога, только лишь светофоры раздражают. По закону подлости приходится кланяться каждому. И стоит только остановиться на одном из них, как в голову снова начинают лезть нехорошие мысли. Даже не знаю за какую из них зацепиться. За то, что я получается не шибко отличаюсь от Ани, начавшей примерно в такое же летнее время свою тайную деревенскую любовь-морковь, или за то, что Сережа учит меня «жить на расслабоне», а сам не может сказать элементарную правду про псевдосестру. Последняя дико раздражает. Я ведь ее не знаю. Одна встреча на пляже не в счет. Умом понимаю, что она мне не сделала ничего плохого, да и злиться на человека, который не может ходить — совершенно неуместно. Но я злюсь. И почти уверена на сто процентов, что между ними что-то было. И вероятнее всего, не невинные детские ночевки. Просто Алмазов не дурак, и говорить мне, что трахался со своей сестрой, вполне возможно несовершеннолетней на тот момент, конечно бы, не стал. Но поверить в то, что между ними ничего не было — не могу. Сережа сам утверждал, что любой мужчина оценивает внешность находящейся рядом женщины. Не верю, что ее он не оценил. Да он даже грудь Потаповой приметил. С чего бы ему не заценить свою ногастую псевдосестру, которая мелькала не только перед ним в живую, но и в журналах? Может он вообще дрочил на ее фото в нижнем белье? Хорошие, кстати, фото, а ведь я не лесбиянка. Черт, черт, черт! Ну куда меня снова несет? Зачем я вообще полезла в этот долбаный поисковик и наткнулась на ее фото?! Модель, блин! Мне всегда казалось, что они живут где-то на другой планете. А тут на тебе — у Алмазова под рукой. Бери — не хочу. Хуже всего, что я не могу выбросить из головы полученную ночью информацию. И ведь понимаю, что Сережа не может крутить с ней сейчас шуры-муры, не такой он. Да и здоровье девицы не позволяет, но ведь ходит к ней. И почему-то винит себя. Вот это прямо разъедает меня. Неужели так сложно сказать почему?

Перевожу взгляд на Сережу, а точнее на его руки, сжимающие руль, и внутри разгорается раздражение на саму себя. Во что я превращаюсь? Я уже забыла, когда ездила на своей машине. Забыла, когда занималась привычными для себя вещами. Ем всякую вкусную гадость больше положенного. Трахаюсь как кролики… и совершенно не хочу приезда мамы с папой. Ночью окончательно поняла, что не хочу. Я отвратительна. И прекращать все это тоже не хочу.

— Смотри, труп на дороге, — возбужденный голос Алмазова выводит меня из раздумий, как только я осознаю, что он сказал.

— Где?!

— Я пошутил, чтобы ты отвлеклась от мыслей. Чего там нового надумала?

— Не делай так больше, — сдержанно произношу я, поправляя блузку. — Пожалуйста.

— Так о чем думала?

— Ничего интересного. Какое твое любимое блюдо? — резко меняю тему. — Я имею в виду такое, которое ты не можешь позволить себе каждый день не в силу финансовой стороны, а… ну ты понял.

— А ты надумала меня побаловать его приготовлением?

— Нет, конечно. Я, кажется, говорила, что не трачу время на готовку. Просто интересно. Мы как-то не обсуждали любимые блюда.

— Штрудель. С вишней, — быстро добавляет Алмазов, чуть улыбаясь. — Обожаю его. Только не покупной полуфабрикат, а сделанный своими ручками. Тончайшее тесто и умопомрачительно горячая ягода со стекающим соком. Сладинка и кислинка в одном флаконе. И рядом шарик мороженого… Кажется, у меня потекли слюни.

— Кажется, у меня тоже. Да, пожалуй, я была бы не прочь его съесть прямо сейчас. А что мы будем делать завтра после суток?

— У нас не будет суток. Дежурство, к счастью, до восьми. Сам только перед выходом узнал. Можем сразу после отправиться по магазинам, заполним твой холодильник. А можем завтра днем, а сегодня вечером будем делать, что душа попросит. Ты можешь, например, приготовить нам штрудель.

— Разбежалась.

Алмазов ничего не отвечает, но улыбается в ответ на мое «разбежалась».

На самом деле мой рабочий день не задался, как только мы припарковались у больницы. И нет, нас никто не приметил с возгласом «он трахает свою студентку», просто я… поскользнулась на чьих-то фекалиях. Хорошо хоть только босоножки изгадила, устояв при этом на ногах. Алмазов ржал как лошадь, когда я бегала по траве, вытирая обувь. Мне же было совсем не до смеха. Продолжение неудачного утра ждало меня уже на отделении. Мы с Сережей как-то сразу разделились. Он выдал мне две истории болезни новеньких больных, с его слов «легких», сам же забрал оставшиеся. С первым принятым новеньким проблем не возникло. Ни с его диагнозом, ни тем более с опросом и осмотром. А вот со вторым больным не заладилось все с самого начала. Не знаю, как так получилось, но я впервые не знала, как себя вести. Я не могла сконцентрироваться на том, что у него пневмония, все, о чем я думала, как не стукнуть урода, который не только не шел на контакт, но и за каких-то семь минут назвал меня дважды «недалекой малолеткой». К такому меня жизнь не готовила. Побежать жаловаться Сереже — глупо и непрофессионально. Поставить больного самостоятельно на место дежурными фразами «за оскорбление медицинского персонала вас выпишут из отделения прямо сейчас» тоже не получилось. И к своему стыду, в действительности я не знала, что в реале грозит таким больным. Я в полной неинформативной заднице.

— Снимайте рубашку, — повторяю как можно строже, оглядываясь по сторонам. И ведь как назло пустая палата. Сейчас я была бы крайне признательна, если бы Измайлов вернулся на свою кровать, а не курил в каком-нибудь туалете, едва стоя на ногах. Трус. Взял и оставил меня одну с этим уродом.

— Не хочу, чтобы меня трогали блядскими руками. Наверняка хер чей-нибудь надрачивала только что. Руки-то вымыла? — сказать, что я офигела — ничего не сказать. И самое ужасное, что этого никто не слышал. Спокойно. Вдох-выдох.

— Еще одно оскорбительное слово и вас не только отсюда выгонят, но и заберут в ближайшее отделение. Оно вам надо? — не знаю, как я еще не скатилась в истерику и не сбежала из палаты.

— А тебе чего надо от меня, еще один елдак? На часики золотые насосала или одну из дырок подставляла? — указывает глазами на часы и тянется ко мне рукой.

— Полина Сергеевна, отойдите, пожалуйста, от больного. А лучше выйдите из палаты, — вздрагиваю от хорошо знакомого голоса. — Идите, — резко произносит Сережа, подталкивая меня одной рукой под поясницу.

Иду на негнущихся ногах к выходу, на пороге пересекаясь с Измайловым. И нет, от него не несет табаком. Он, по всей видимости, ходил за Сережей. Кажется, я впервые за все время нашего знакомства увидела на его лице положительные эмоции в мою сторону. Он мне что улыбнулся? Выхожу из палаты и прислоняюсь спиной к грязной стене. Отвратительное чувство на душе. Как будто в грязи изваляли. Не знаю сколько простояла, гипнотизируя дверь, по ощущениям не больше минуты.

— Пойдем, — без предисловий бросает Сережа, как только выходит из палаты. Берет меня под руку и ведет в сторону ординаторской. — На будущее. У тебя может быть прекрасно подвешен язык, но с такими людьми беседы вести не надо. Молча выходишь из палаты и идешь к главному. Сейчас, это я. Я вообще не понимаю, какого хрена ты там стояла? Происшествие с какашками на туфле так на тебя повлияло?

— Не смешно.

— Да я вообще-то не смеюсь.

— А что с ним будет? Ты его выпишешь за нарушение режима? Мне кажется, ему нужен психиатр.

— Ему нужен не психиатр, а дать профилактических пиздюлей, но это не в нашей компетенции. На будущее — такого говна, как этот, будет навалом. Он не болен, я имею в виду психически. И прекрасно осознает, что, когда и кому говорить. Просто ему это нравится. При мне он был душкой, понимаешь? Потому что ты студентка, а я вроде как классом повыше. Вот и вся правда. С говном лучше не связываться. Плавал рядом — знаю.

— Ты будешь его лечить?!

— Если там действительно пневмония — да, придется, — берет из моих рук историю болезни. — Тебе сейчас это сложно понять, но… короче, надо знать с кем бодаться и ради чего. Ты его сейчас выгонишь из отделения, а потом проблем нахватаешься столько, сколько не снилось. Еще выйдешь виноватой для всех шалавой. Для общества врач априори — сволочь, больной — пострадавшая сторона. Иди выпей чай и забудь о том, что сейчас было.

— Я не хочу пить чай. Дай мне нового больного, чтобы я об этом не думала.

— Дедушка в конце коридора, около грузового лифта. Иди пока опрашивай его. Я быстро к тебе подойду.

— Я там тонометр оставила. На полке около кровати этого урода.

— Я заберу. Иди.

Когда я начала опрашивать милейшего дедушку, почувствовала самое настоящее облегчение. На время даже забыла об инциденте в палате. Правда, дедушка оказался не только милейшим, но и крайне забывчивым.

— А что я должен был снимать рубашку или брюки?

— Рубашку. Я послушаю ваши легкие и сердце.

— Только у меня уже не болит сердце.

— А вы все равно снимайте, — произнесла вполне дружелюбно, оглядываясь по сторонам. Сколько можно принимать урода, который этого не достоин?!

— Майку тоже?

— Да, да, все снимайте.

В своих словах надо быть более четкой, это я пойму позже, а еще не считать ворон, дожидаясь того момента, когда Алмазов наконец-таки выйдет из палаты. Ну слава Богу, идет.

— Я все, — поворачиваюсь к больному, не сразу осознавая, что тот не только оголил верх, но и держит своего полового товарища в руках. — Только я писать хочу. Вот это меня беспокоит, а туалета тут нет.

Я не знаю куда делась в этот момент моя голова, способность мыслить и вообще обычная человеческая реакция, когда на тебя что-то проливают. А когда на тебя… писают и подавно. Стою как дебилка, наблюдая за тем, как меня поливают мочой. Вот тебе и милейший дедушка уринотерапевт.

— Ты сбрендила что ли?! — резкий захват руки и меня отстраняют в сторону. — Чего ты стоишь как истукан?!

Молча перевожу взгляд с Алмазова на свой костюм и вот тут моя голова включается, равно как и рвотный рефлекс, который я безуспешно пытаюсь в себе подавить…

Если все мои будущие дежурства будут проходить именно так — то можно смело идти в другую профессию. Я такого больше не выдержу.

— Прием, — Сережа щелкает передо мной пальцами, а у меня ощущение, что на меня по-прежнему писают. — Давай, Полинчик, надевай мой халат.

— Я в нем утопну.

— Мы завяжем пояс. Не ссы.

— Очень неуместное замечание с твоей стороны. Тебе так не кажется?!

— Прости, прости, — приподнимает вверх руки в качестве извиняющего жеста, но мне это слабо помогает, равно как и принятый получасовой душ. — Сегодня ты подтвердила, что детей у тебя никогда не будет.

— В смысле? — вдеваю руки в халат и понимаю, что выгляжу как пугало. Пугало, которому Алмазов старательно застегивает пуговицы.

— В прямом. У тебя ноль реакции, когда на тебя… Ладно, не быть тебе мамкой, Полинка.

— Не очень-то и хотелось, — бурчу себе под нос, сгорая от стыда, как только вспоминаю как стояла под «проливным дождем», а после блевала.

— Да ладно, я шучу, горе ты мое луковое, — приобнимает меня за плечо. — Ну подумаешь, пописали на тебя. Дедок здоров, не бойся. Одежду постираем.

— Сожги ее к чертовой матери. Я это, — указываю глазами на пакет. — В стиральную машину ни за что не положу!

— Вот. Наконец-то узнаю злюку Полину Сергеевну. У меня к тебе предложение, давай ты сегодня больше не пойдешь к больным и займешься бумажной работой. Хорошо?

— Кто это видел в коридоре? Только честно, — игнорирую напрочь его предложение.

— Не буду тебя обманывать. Почти все. Но самое неприятное, что пару больных снимали это на видео. И вроде как выложили в сеть. Конечно, после такого ролика на тебе вряд ли кто-то в будущем женится. Поэтому ты должна в пятерне ценить бриллиантового спутника жизни, то есть меня. Я так уж быть еще не против взять тебя когда-нибудь в жены, даже после золотого дождя.

— Шли бы вы, Сергей Александрович, на х… хамам.

— Обязательно сходим в хамам. Вот съездим как раз вместе в Турцию, и я там тебя пропарю как следует. Ну ладно, хватит грузиться, Полин. Никто ничего не видел.

— Честно?

— Честно. Я и дед. Но учитывая, что дедуля без головы ничего не помнит, остался только я. Все, расслабься и забудь. Занимайся бумажной работой, договорились?

— Договорились, — нехотя произношу я, шумно вдыхая. И тут же получаю какой-то отеческий поцелуй в лоб.

— Вечером бухнем винишка и забудем все как страшный сон.

Киваю как болванчик, а сама понимаю, что совершенно не против нажраться в хлам прямо сейчас…

Вино на почти голодный желудок не самая лучшая идея, зато именно так я фактически принудила остаться Сережу у меня. Знаю, что ему не нравится моя кровать, но оставаться одной жутко не хотелось.

— Все, забыла? — откидываясь на спину, тихо произносит Сережа.

— Спасибо, что напомнил, — приподнимаюсь на локтях, рассматривая обнаженного Алмазова. — Не могу понять, почему меня это заводит? Так странно.

— Что именно? — перевожу взгляд на его пах.

— Ну нет в члене ничего красивого. Не в твоем смысле, а вообще, масштабно.

— Ну давай еще вспомнишь все мертвые члены в своей жизни.

— Нет, я не хотела тебя обидеть. Тем более я их не трогала. Как бы это сказать, ну если откровенно… А почему не откровенно, после того, чем мы занимаемся. Вот возьмем женскую грудь. Она же в принципе красивая. Не у всех, конечно, но все же. Сама по себе, если стоячая и нормальной формы. А вот у вас у всех… ну он ни о чем. Нельзя такое говорить, я понимаю. Но я хочу лишь сказать, что вот в вашем органе нет ничего красивого, но потрогать… потрогать-то приятно. Твой в смысле приятно, не трупный.

— Закрой рот.

— Почему?

— Я сказал закрой рот.

— Это был комплимент. Искренний. Мне даже сейчас хочется его потрогать. Он мне нравится.

— Закрой рот.

— Ну почему? — возмущенно интересуюсь я.

— Потому что.

— Но ты ведь не можешь отрицать того факта, что в нем нет ничего кра…

Договорить я не успеваю, Алмазов хватает подушку и замахивается ею в меня. Вот тут я на удивление не теряюсь. Хватаю свою и со всей силой бью в ответ Сережу. Никогда бы не подумала, что биться подушками, будучи полностью голыми, весьма веселое занятие. Настолько веселое, что невольно хрюкаешь от смеха, правда до тех пор, пока не увидишь перья от подушки.

— Черт, порвалась, — еле дыша с досадой произношу я, заваливаясь на кровать. И глядя на смеющегося Алмазова неосознанно продолжаю смеяться в ответ, несмотря на летающие вокруг перья.

— Завтра купим тебе не только нормальные продукты, но и подушки. Хорошо бы еще и матрас, но учитывая, что я тут больше спать не буду, оставим как есть.

— На твердом спать полезно, — закрывая глаза, тихо произношу я.

— Ага. И неудобно, — шепчет мне в губы.

— Я так рада, что сегодняшний день закончился. Ты себе не представляешь.

— Теоретически, он закончится через четырнадцать минут, если твои часы не обманывают.

— Не обманывают, — с улыбкой произношу я, находясь в какой-то эйфории.

Я не знаю, что мне помешало услышать звук доносящийся снизу. То ли наш смех во время битья подушками, то ли расслабленное состояние, но факт налицо. Только отчетливо услышав папин голос, я очухалась.

— Сережа, ты это слышишь?!

— Хотелось бы сказать нет, но да. Твою мать, ну ведь спрашивал точно ли не приедут сегодня!

— Они сказали, что нет!

— Сказали, блин.

Синхронно вскакиваем с кровати и как ненормальные начинаем искать одежду Алмазова. Где? Где мы черт возьми ее стаскивали?!

— Господи, лезь в шкаф.

— Ты совсем что ли?! Не полезу я никуда. Все объясним.

— Лезь! — толкаю Сережу в плечо, на что тот активно сопротивляется. — Ну, пожалуйста, я не переживу такого позора, если тебя здесь застанут. Под кровать ты не влезешь. Умоляю тебя, Сережа.

— Ты все равно не объяснишь какого хрена делает внизу мужская одежда.

— Объясню! Придумаю что-нибудь. Залезай, — одергиваю вещи в сторону, освобождая место для Алмазова. — Я сделаю потом все, что ты захочешь. Главное молчи. Чихнешь — убью.

— На что я ведусь, дебил, — залезая в шкаф, бормочет себе под нос Алмазов.

Быстро закрываю дверь шкафа и подбегаю к комоду. Натягиваю на себя первую попавшуюся сорочку и не успеваю закрыть ящик, как слышу звук открываемой двери.

Господи, помоги мне…