Венгерский рассказ

Иштван Галл В ПОТОКЕ

Свинцовое небо нависло так низко, что казалось, будто на вершины тополей набросили грязный брезент. Ежесекундно вспыхивают молнии, словно кто-то разрезает небо сверкающим лезвием, чтобы вырваться из этого душного перед грозой мира.

Над Татабаньей клубится дым. Подвесная дорога останавливается, ветер раскачивает висящие на одном месте вагонетки. Где-то далеко гудит шахта, надрывный гудок разносится далеко в горах. Неожиданно ветер стихает, и со стороны Вертеша доносится запах дождя.

— Мать, закрой окно!

Джуди выжидающе смотрит — откуда появится бабушка? Но ее нигде не видно.

— Слышишь, мать? — уже сердито кричит дед откуда-то из-за дома. — Закрой окно!

— Бабушки нет дома!

Старик не отвечает. Он вообще не разговаривает с внуком, сердится. А ведь Джуди только для того и приехал сюда на лето, чтобы помириться с дедом. Но тот смотрит на него как на пустое место. И так уже четыре дня.

Вот и сейчас старик упрямо обращается только к жене.

— Мать, да запри же поросенка в хлев!

Джуди с радостью бросился бы выполнять приказание, но на двор уже носа высунуть нельзя. Налетел новый порыв ветра, как бы стремясь опередить кого-то, и вот уже крупные капли дождя застучали по крыше, по окнам, по крыльцу.

В небе глухо гремит гром, шорох дождя заглушает все остальные звуки. Травинки клонятся к земле, не выдержав бурной атаки. Гвоздики с опущенными головками тоже гнутся, как раненые солдаты под артиллерийским обстрелом. Только дедов розовый куст стоит гордо, как генерал, опирающийся высохшим телом на белый жезл; уж он-то устоит, не упадет.

Потом тучи расходятся, через образовавшуюся в небе полоску сияет солнце. Дождь явно поредел. Из сиреневого куста выбирается взъерошенный воробей и взлетает, смешно трепыхая намокшими крылышками. Летняя гроза пролетела быстро, как и налетела. Из соседнего дома приходит бабушка, стряхивая рукой воду с волос. Вдоль стены дома цепью выстраиваются муравьи, как бы передавая из рук в руки пожитки, спасенные от стихии.

— Ага, явилась наконец-то пропащая душа! — кричит старик. — Не дозовешься тебя, когда нужно!

— Ну ладно тебе. Чего надо-то?

— Окно открыто. Дождь залил, наверное, весь дом.

— А чего ж ты не закрыл его?

Дед возмущен.

— Так я же кричал во всю глотку, чтоб закрыли!

В саду глухо шумит ручей. В детстве Джуди всегда бежал к нему после грозы посмотреть, сколько в нем прибыло воды. Вот и сейчас он накидывает куртку на голову и идет между дымящимися деревьями. Укроп на грядках уже выпрямился, расправил свой цветок-зонтик.

За изгородью виден ручей, бушующий в своем узком русле. На берегу стоит собака, как бы в раздумье поднимает ногу, потом опрометью бросается прочь. Там, где вода обычно до колен доходит, сейчас несется бешеный поток. Плывут рейки от снесенных изгородей, а где помельче — желтая от глины вода бурлит и пенится.

— Эй, мать, иди сюда! — снова заводит свое старик.

Участок с домом лежит в низине, так что вода добралась уже до свиного хлева, стоящего у края сада.

— Чего боишься-то? За жизнь свою дрожишь? Да иди же, говорят, помоги, ведь поросенок захлебнется.

Бабушка суетится перед домом, делает вид, что поправляет волосы; у нее не хватает смелости подойти ближе к воде. Джуди охотно помог бы сам, но его не зовут.

— Но-но, распрыгался! Вот двину лопатой по башке! — сражается старик с поросенком в хлеву. Вода уже подступает к шаткому строению, грозя смыть его целиком в ручей.

— Выходи-ка ты оттуда, отец, — просит старуха.

— Не приставай, а то и тебе по башке достанется!

— Погибнешь ведь ни за что из-за этой вонючей твари…

— По-твоему, пусть тонет, да?

— Иди сюда, кому говорю! Бог не допустит, чтобы тварь живая…

— Оставь бога в покое, не то и он схлопочет у меня!

— Хоть в беде-то не богохульствуй, отец!

— Иди же сюда, до каких пор тебя звать, чтобы тебе пусто было!

Старый Магош — мужик богатырского сложения. Хоть и никто он в поселке, а его побаиваются. Когда-то он был шахтером, в девятнадцатом году — красным охранником; случилась какая-то перестрелка, и каратели хотели его повесить. Через несколько лет он вышел из тюрьмы еле живой, все здоровье там отбили. Сделали его сторожем в поле. Его скрипучего голоса боялись все. Когда он сердился, на рыжей голове его вздувались жилы; и если побежит за кем, ковыляя и прихрамывая, по пыльным улицам, — то тогда уж пощады не жди.

— Нету на вас погибели, — хрипит он, — сколько бездельников сидит в сельском совете, а вонючий ручей привести в порядок некому! На все есть деньги, только на это нет. Ну, подождите у меня, доберусь я до вас завтра же, схлопочете лопатой по башке!

Поросенок отчаянно визжит и вырывается, когда старик вытаскивает его из хлева, несет к дому, а потом впихивает на веранду и захлопывает за ним решетчатую дверь. Отдуваясь, старик снова устремляется в конец сада. Хлев уже вздрагивает от напора воды.

— Брось, отец! — умоляет его жена. — Плюнь ты на этот проклятый хлев.

— Еще чего! Чтоб вода унесла, да?

— Ничем ты ему уже не поможешь.

— Принеси проволоку из каморки, — командует старик, — привяжи к яблоне, а другой конец подай мне. Да поживее поворачивайся, а то огрею лопатой по башке!

Бабушка мечется по двору, как испуганная наседка, а дед засучивает штаны и белыми с синими прожилками ногами ступает в воду. Держа длинный шахтерский обушок над головой, он направляется прямо к хлеву.

В свое время, когда он был сторожем, у него не было ни ружья, ни палки — только луженая глотка, с помощью которой он и охранял скудные шахтерские посевы. А из рук не выпускал заржавевшую лопату без ручки — на орошаемых полях ковырял ею засорившиеся канавы. Воров он люто ненавидел. Меня, говорил он, жандармы всегда называли вором, разбойником, коммунистом, как будто это одно и то же, а я берегу чужое добро пуще глаза своего — ведь эти «чужие» — такие же, как я, рабочие люди. Ребятишки иногда на улице дразнили его, но знали, что он их не тронет.

Однажды воры подожгли его шалаш из кукурузных стеблей — пока выбрался из пламени, усы обгорели…

— И кто только выдумал эту воду, чтоб ему ни дна, ни покрышки! Так бы и двинул лопатой по башке! — приговаривает старик, стоя в воде и пыхтя около подрагивающего хлева. Поток уже вымыл почву из-под сарая — стены его едва держались.

— Не найду я проволоку, отец, — жалуется бабушка.

— Смотри не споткнись об нее. Глаза тебе, что ли, выело? Там она, в каморке.

— Господи, да хватит тебе там возиться, выходи!

— Хоть ты не досаждай, если уж вода…

— Унесет тебя, как пить дать унесет… Что с нами будет?

Надо бы помочь старику. Не справиться ему с хлевом одному, а бросить его он и не подумает — упрямый. Джуди незаметно подбирается поближе…

Управление шахты отвело старикам квартиру на краю поселка. В саду было несколько фруктовых деревьев. На трех крохотных грядках росли кое-какие овощи для кухни. На участке была такая чистота и порядок, как будто он был нарисован на чистом листе бумаги. Двадцать лет старику служит дряхленький радиоприемник, целый день ревущий на весь поселок из открытой двери кухни. Голос у радиоприемника такой же настырный, как и у его хозяина. В сорок четвертом старик ловил заграничные станции и на полную мощь включал известия о продвижении советских частей; все в округе дрожали и с минуты на минуту ждали, что старика уведут жандармы. Последние дни войны он скрывался в Вертеше — за распространение листовок нилашисты расстреливали.

Да, укатали сивку крутые горки, нынче старик уже не тот. Ничего не поделаешь, после семидесяти лет и спина горбится, и ноги передвигаются с трудом. Только голос остался прежним.

— Поворачивайся, мать! — хрипит он из воды. — Придержи-ка стену, да не отпускай, что же ты!

— Выходите, дедушка, холодная ведь вода! — говорит внук.

— Мать, пропала ты там с этой проволокой?

— Выходи, отец, Христа ради тебя прошу!

— Цыц, хватит причитать!

— Пропади он пропадом, этот вонючий хлев…

— Замолчи, а то двину лопатой по башке!

Вода уже выплескивается на берег, старик отплевывается, трясет головой и с отчаянием ворчит:

— Эх, мужик нужен тут… некому помочь.

Джуди он не замечает.

Во время контрреволюции, когда старик с оружием в руках выступил против нарушителей порядка, внук сильно разочаровал его — Джуди спутался с повстанцами. С тех пор старик знать его не желает. Он и на сына накричал, требуя чтобы тот «выгнал щенка, который не заслуживает даже того, чтобы солнце на него светило». Старуха плакала, сын старался успокоить старика, старые друзья тоже пытались утихомирить его, но тот ни в какую! Нет у него внука — и все тут. Кто хочет, пусть простит ему, он же, дед родной, никогда не простит. Двинуть бы в свое время щенка лопатой по башке!

Седые волосы старика, обычно заботливо причесанные, сейчас свесились на лоб, серые от грязной воды; глаза выкатились от натуги, на бровях куски грязи. Рот кривится, единственный коричневый зуб торчит наружу. Он изо всех сил пытается удержать хлев, говорит прерывисто, сиплым натужным голосом.

— Теперь уже… скоро… Вода спадает… Будь ты проклята… Хоть бы ты высохла до последней капли…

Ручей шумит — хлев стоит как раз у излучины, бурный поток с силой бьет в берег, бросает кучи гальки, раскачивает ветхое строение. Плывут вырванные с корнем молодые деревца, поток приносит откуда-то соломенную крышу. Наверное, у бойни сорвало шлюз, поэтому вода так и бушует.

— Выходи же, отец, — ноет старуха.

— Молчи, мать…

— Хватит вам, дедушка!

— Проволоку, мать, давай же проволоку!

Джуди прыгает в ручей и хватает старика за руку.

— Тебя кто звал? — ощетинивается старик.

— Дедушка…

— Убирайся, не нуждаюсь в твоей помощи!

И тут происходит беда.

Подмытый берег обламывается и рушится в воду. Образуется мутная яма с бурлящей водой, хлев разваливается на части и с треском валится в эту яму. Дед вместе с куском берега исчезает в волнах. Потом выныривает и хватает ртом воздух. Яма неглубокая, но вода тащит за собой все, что попадается на пути. Джуди тянет старика на берег. Старик такой тяжелый, что кажется, будто он упирается. Нет, просто вода тащит его обратно. Лицо старика надулось от напряжения, подбородок дрожит. В глазах его, среди красноватых прожилок, застыл ужас. От этого Джуди так пугается, что чуть не выпускает руку деда. Тот судорожно цепляется за внука.

Наконец он на сухом берегу. Губы у него побелели, к виску прилипли травинки. Лицо изможденное, бессильное, глаза ничего не выражают. Он пытается встать, но тут же падает.

— Врача! — вопит бабушка. — Джуди, беги за врачом!

Старик разжимает губы и тихо, очень тихо начинает говорить. Это даже не его голос.

— Оставьте, не надо… врача… Я и без чужой помощи подохну.

Ресницы его снова опускаются, и бледное лицо становится похожим на посмертную маску.

Поросенок весело вырывается из своего плена на веранде, отпихивает носом калитку и с визгом начинает носиться по двору; и только на берегу ручья замирает, тихо похрюкивая.

Джуди наклоняется к деду, берет его за холодную руку. Тень смерти проносится над садом, нависает над ним. Парнишка разражается бессильными слезами.

Дед открывает глаза.

В глазах его светится упрямство. Чтобы какой-то там паршивый ручей взял над ним верх? Над ним, который так долго стоял не шелохнувшись под напором гораздо более сильного потока — жизни. Стоял, как скала в море.

— Ну что? Испугались?

Джуди и бабушке даже порадоваться некогда — старик поднимается с земли и ощупывает мокрые штаны, потом набрасывается на жену:

— Ну чего стоишь? Марш, готовь ужин! Вареники с повидлом, Джуди их любит.

Спохватившись, старик прячет глаза. Он стыдится примирения. Недолго сокрушаясь, он сжимает руку в кулак и прежним голосом кричит:

— Упустили хлев, недотепы! Нет на вас лопаты, по башкам бы вас…

Перевод К. Стебневой-Кульчар.