Венгерский рассказ

Дьёрдь Молдова МАНДАРИН, ЗНАМЕНИТЫЙ ХУЛИГАН

В воздухе уже пахло весной, и ветры над поселком стали ласковее, когда Мандарин, знаменитый хулиган, спустился на берег Цыганки. Зиму он провел в дешевых кабачках и теперь медленно шел, тяжело ступая в зеленеющей траве.

Расстегнув жилет из овчины, с которым он не расставался с марта до ноября, Мандарин опустился на бревно, лежавшее на берегу, неподалеку от рудника. Война разрушила этот рудник, зубчатые шестеренки лебедки уже который год стыли в неподвижности, а тугие когда-то тросы полопались и заржавели. Еще один-два дождливых года, и все здесь зарастет бурьяном и лебедой.

Вода была мутной, как кофе, разбавленный снятым молоком, и, бурля между берегов, поднимала со дна размокшую глину. Мандарин любил глядеть на воду; здесь, в одиночестве, он чувствовал себя лучше, чем в поселке, среди людей. Многоквартирные дома там жались друг к другу так тесно, что тень от одного дома закрывала другой, но это еще не самое худшее. Гораздо отвратительнее было другое — при встрече с Мандарином тамошние жители считали своим долгом остановиться и непременно дать совет:

— Попробуй, Мандаринчик, в щелочи выкупаться, авось поможет.

— Не слушай никого, мойся водой с уксусом, только так отобьешь дурной запах.

И Мандарин купался и мылся. В чем он только не мылся, драил загрубевшую кожу щелочью и содой, даже тер песком. Но кожа облезала, а запах оставался. Тяжелый запах сточных канав там, в канализационной системе под городом; он въелся, казалось, в каждую пору, растворился в крови, как томатное пюре в супе. Правда, Мандарин привык к этим советам и уже не обижается на людей. Да и что толку? Лучше с ними вообще не заговаривать. Есть у него два приятеля, Филуш Колесар и Жига Гёрёг, хватит. Вечером по субботам он плелся за ними в ближайший кабачок под интимной вывеской «Двое», выпивал поставленную перед ним кружку пива и охранял вязаные жакеты девиц, покуда их владелицы отплясывали с его дружками. Если дело доходило до драки и надо было пускать в ход кулаки, Мандарин дрался и кулаков не жалел, экая мелочь.

Был, правда, на свете один человек, с которым Мандарин, привычке вопреки, охотно бы побеседовал. Как-то раз после работы он возвращался домой в трамвае и о чем-то задумался, да так, что только уже на углу площади Телеки заметил стоявшую рядом девушку. Рожи Дюркович стояла совсем рядом и смотрела на него. Раньше, бывало, Мандарин сам не раз на нее заглядывался, но все же странно было увидеть вот так, совсем рядом ее точеный нос и непокорно вьющиеся волосы. Про себя он прозвал девушку Яникой, так она была похожа на героиню одноименного фильма. И вот теперь в трамвайной толкучке они оказались тесно прижатыми друг к другу. Прошло, однако, еще несколько минут, прежде чем Мандарин решился поздороваться. Вдруг она не ответила бы, что тогда подумают люди? Но Рожи ответила, сказала: «Здравствуйте», и разговор, таким образом, начался довольно гладко. Точнее, Мандарин говорил и говорил без умолку, а Рожи Дюркович слушала и улыбалась. Еще бы, разве можно не улыбаться, слушая про такие вещи, какие он ей рассказывал: «Если пожелаете, Рожика, я возьму вас с собой вниз, в катакомбы. Там есть такие узенькие каналы, что даже вы не пролезете, куда уж мне. Их называют капиллярами. Между прочим, внизу все выглядит совсем не так, как думают люди. Знаете, даже похоже на Балатон, такие же песчаные отмели, как там, ровные-ровные, настоящий пляж». «Что это я девушке про канализацию толкую? — Мандарин спохватился. — Не хватает еще про крыс…» Но Рожика смеялась от души, и видно было, что она потешалась не над тем, о чем он ей говорит, а над его пылом рассказчика. Ну, это еще куда ни шло… Вдруг трамвайный вагон дернуло на повороте, и Рожика чуть было не вылетела с площадки на мостовую; Мандарин успел ее подхватить, зато вывалился сам.

Трамвай укатил, а знаменитый хулиган потопал домой пешком, поскольку у него был только один трамвайный талончик. Уже подходя к воротам фабрики Эмерге, он заметил, что брючина под коленом на правой ноге набухла от крови. Падая на мостовую, он не видел лица Рожики. Наверное, она и тут над ним посмеялась. Разумеется, может ли быть смешнее зрелище, чем вид здоровенного верзилы, вываливающегося из трамвая? Мандарин до сих пор старался об этом случае не вспоминать.

На краю поселка торчат два дерева. Взгляд Мандарина падает на две человеческие фигуры, возникшие возле них. Ага, Жига Гёрёг и Филуш Колесар — уже идут, это они. Идут сюда, но не так, как обычно. Видно, что-то задумали, иначе зачем Жиге Гёрёгу брать с собой овчарку по кличке Султан. Жига поплевывает на камушки и швыряет их далеко вперед. Султан мчится за поноской, а дружки шествуют за собакой. Жига ступает осторожно, бережет свои лаковые, со скрипом сапожки. Ему нравится щеголять в них тут, на окраине столицы, перед всем честным народом, обутым в обыкновенные башмаки.

Филуш развинченной походкой бредет через поле, не обращая внимания на грязь и пыль. С тех пор как у него плохо с легкими, ему на все наплевать. Чтобы избавиться от призыва в армию, он нюхал какао в порошке, втягивая его через ноздри. И вид у него теперь, как у чахоточного больного; от армии его освободили, но проклятое какао забило бронхи, как штукатурка. Филуш не раз уже харкал кровью и знает, что деньки его сочтены. Разговаривает он теперь мало, только кусает губы до крови. И губы у него от этого свежие, розовые и нежные, как у ребенка.

Жига и Филуш никогда не принадлежали к числу тихонь, а за последнее время и вовсе распоясались, удержа на них нет. Как бы хороша ни была погода, жители поселка, вышедшие подышать воздухом, ровно в девять вечера желают друг другу доброй ночи и расходятся по домам, захватив свои маленькие скамеечки. Поселок словно вымирает, и в опустившейся ночной тиши царствуют Филуш с Жигой да еще сам господь бог. Дружки бродят по пустырю, пересекают его раз пять туда и обратно, и беда той девушке, которая попадется им навстречу.

Мандарин обрадовался, завидев идущих в его сторону Филуша и Жигу. Он никогда не говорил, что они друзья, к чему лишние слова? Дружба у них не на словах держится, бывает, за три-четыре дня он слова при них не вымолвит. Зато случись какая беда, Мандарин из огня бы вынес обоих на собственной спине. Но сегодня к обычной радости примешивалось какое-то беспокойство.

Приблизившись к Мандарину, приятели остановились. Жига тихонько свистнул, и Султан послушно вскочил на остов лебедки, а оба дружка стали всматриваться в сторону трамвайной остановки, словно ожидая кого-то. Мандарин не произнес ни слова. К чему? Если нужно, скажут сами, зачем пришли. Филуш тоже помалкивал, попыхивая сигаретой и по обыкновению покусывая губы. Жига присел на бревно рядом с Мандарином, узкие цыганские глаза его блеснули.

— Знаешь, парень, что тут сегодня произойдет?

— Нет, не знаю.

— Хотим раздеть Рожику Дюркович.

— Как — раздеть?

— Обыкновенно, догола. Уже темнеет, не беда.

Действительно, сумерки сгущались. Со стороны Пешта ползли по небу тяжелые тучи, от воды тоже потянуло холодом. Мандарин застегивал свой жилет, продолжая смотреть на поверхность пруда.

Слова Жиги не вызвали у него злобы. С чего бы? Скорее он просто почувствовал страх. В том, что он услышал, не было, собственно говоря, ничего особенного. Мандарин уже привык к тому, что по субботним вечерам, летом и осенью, предварительно «зарядившись», они водили разных девиц на треугольный полуостровок, где под откосом плотины стояли копны сена. Из сена сооружали подобие постелей и валились в них со своими дамами, пьяными до умопомрачения. Девицы иной раз вскакивали, как шальные, собирали цветы, плясали на траве и пели песни, которые добрые люди поют в сочельник. А потом плакали навзрыд или рвали в клочья на себе одежду. Хорошо еще, что искры от паровозов, пробегавших по насыпи, сюда не долетали, сгорели бы все начисто. А на рассвете следующего дня Мандарин брел домой, перекинув через плечо свой жилет, настроение у него было прескверное, и всякий раз он клялся себе в том, что ноги его больше здесь не будет. Нехорошо начинать воскресный день, чувствуя себя по уши в грязи, хуже, чем в будни, когда лазаешь по сточным канавам. Только куда же деваться? Вечером они опять встречались на краю поселка, а под холодным светом уличного фонаря о чем еще можно говорить, если не о женщинах? И вновь приходилось будить в себе память о всех этих мерзостях, вызывая желание, а потом… Потом наплевать было на все. Душно жилось в этом поселке.

На этот раз Мандарин сам себе удивлялся: почему его так задело, когда речь зашла о Рожи? Разве она не такая, как все? Девица она и есть девица, все они на один лад. А если Рожи получила лучшее воспитание и выглядит лучше, чем те, другие, какое это имеет значение? Никакого.

И все же Мандарину было не по себе, подобные рассуждения его не успокаивали. Склонив тяжелую голову набок, он яростно тер свои красные от воды руки, так что в наступающей темноте, казалось, слышен был скрип кожи.

Жига вполголоса гундосил модную песенку:

Филуш молча курил, кося глазом на длинный пепел сигареты, затем стряхнул в ладонь, словно наслаждаясь его теплом, дунул, развеял по ветру.

Вскоре после освобождения Будапешта начальником поселкового отделения полиции стал Мики Лепедак, закадычный приятель Филуша и компании. На первых порах он попытался было придерживаться хотя бы внешних приличий и поднял по делу Евы Фельнер большой скандал, но все кончилось ничем. Филуш с Жигой пригласили его поговорить по душам. Во время этой беседы Мики Лепедак вел себя значительно скромнее. «Кто, я плохой друг? Неправда, о Мики Лепедак никто не посмеет сказать, что он плохой друг!» Былые дружки чокнулись, и мир был восстановлен.

Со стороны Пешта показался трамвай. На остановке он задержался всего на несколько секунд — кондуктор, видимо, торопился, как всегда. Отсюда видно, как он дергал за шнурок звонка. Кто-то сошел, но издали не различишь, особенно на фоне ярко освещенных окон вагона. «Только бы не она», — думает Мандарин. Ведь Филушу с Жигой может наскучить ожидание, и тогда они уберутся восвояси.

Нет, это все-таки она. Рожи идет к поселку через пустырь, поросший лебедой. Видно, в ней еще живы впечатления, оставшиеся от вечерних занятий в частной танцевальной школе. Портной Дюркович, ее папаша, человек самолюбивый, ничего не жалеет для дочери. Вот мелькнула широкая белая полоска на ее джемпере с блестящими пуговицами; девушка бежит по лугу, весело пританцовывая под какую-то мелодию, известную ей одной. «Сейчас она и впрямь похожа на Янику», — отмечает про себя Мандарин.

Филуш моргает Жиге из-под стекол очков, оба выскакивают из темноты и разом хватают Рожику с двух сторон. Жига ловко заламывает ей руки за спину, а Филуш одним движением раздирает на груди джемпер сверху донизу.

— Не кричи, красотка, — гудит в ухо девушки Жига. — Не ты первая, с другими тоже случалось. — И он плотно зажимает ей рот ладонью. Султан, не ожидая команды, спрыгивает с лебедки и замирает в стойке, шерсть дыбом, глаза как угли.

А Мандарин все так же сидит на своем бревне, не шелохнувшись, и по-прежнему смотрит на воду. В темном зеркале пруда видно, как тучи заволакивают небо. Ломаные ногти правой руки глубоко, до крови впиваются в кисть левой. Он пытается пошевелиться, но ноги его не слушаются, мускулы и нервы будто оцепенели. Филуш и Жига пляшут перед его глазами, окруженные огненным ореолом, словно святые угодники, творящие месть и расправу. Мандарин прикрывает глаза, может, так будет легче. Он умоляет себя сделать только одно, только первое движение, а потом все пойдет само собой. Надо вскочить на ноги, отшвырнуть в сторону озверевших дружков, дать Рожике уйти. Потом, может быть, она вспомнит его добром.

Но вспыхнувшее намерение так и остается намерением, а Мандарин остается недвижим. Он сидит и беззвучно плачет, словно хоть этим желая подтвердить, что он здесь, он присутствует, он видит. Слезы текут по небритой щетине, жгут щеки, как палящие лучи солнца.

Девушка бьется в цепких объятиях, видны ее упругие, полные груди, но сопротивление ее постепенно ослабевает. Вот она замирает на миг, будто сломленная, и, собрав последние силы, зубами впивается в запястье Жиги. Тот, вскрикнув от боли, на мгновенье ослабляет тиски, и тотчас из груди Рожики вырывается отчаянный вопль:

— Помогите! Помо… — Крик обрывается, Жига опять зажимает ей рот.

От ворот кирпичного завода к трамвайной остановке тянется редкая цепочка людей — рабочие-землекопы возвращаются с вечерней смены. Услышав крик, они замедляют шаги и совещаются: идти или не идти? Поди осмелься в такую темь. Наконец несколько мужчин похрабрее сворачивают к пруду. Они спешат и громко перекликаются, подбадривая друг друга.

Дружки отпускают Рожи. Жига с минуту ее разглядывает, затем, уже на ходу, со всего размаху бьет ее по лицу, и оба дружка направляются в сторону поселка. Идут не торопясь, вразвалку, зная, что в темноте никто не отважится их преследовать.

— Эй, Мандарин, ты идешь с нами? — спрашивает Филуш.

— Потом, попозже немного…

— Хочешь попытать счастья? Ну-ну, оставайся.

Султан, поджав хвост и озираясь, плетется позади хозяина, отстав на несколько шагов. Землекопы между тем подходят ближе и смотрят на полуобнаженную девушку, блестя глазами. Вслух, однако, выражают свое соболезнование: ай, ай, как же так можно… Постояв немного и сочувственно покачав головами, они продолжают свой путь к остановке, чтобы не опоздать на последний трамвай.

Прикрыв грудь скрещенными руками, Рожи Дюркович сидела, скрючившись на каком-то камне и неподвижно глядя перед собой в одну точку, как смотрят умалишенные. Налетел порыв холодного ветра, предвещавшего дождь. Она вздрогнула и поежилась, лохмотья изорванной одежды затрепетали на ветру.

Неслышно подойдя сзади, Мандарин постоял, застегнул по горло свой овчинный жилет и повернулся, чтобы идти в поселок. Сделав, однако, несколько шагов, он передумал и вернулся. Быстро стащив жилет, он накинул его на плечи девушки и осторожно, двумя пальцами тронул ее за руку.

— Рожи, застегнись… Ветер холодный.

Девушка только теперь заметила Мандарина и побледнела. Придерживая одной рукой у горла жилет, второй она машинально поправила волосы.

— Вы были здесь?

— Был.

— И все видели?

— Видел.

Облака над их головами наконец сомкнулись. Пошел мелкий, тихий дождь, невидимыми струйками падал с неба на землю. Тяжелые капли прыгали по глинистой почве, на лужицах возникали и лопались пузыри, означавшие, что дождь зарядил надолго. Рожи встала со своего камня, но, сделав шаг, пошатнулась. Увидев, что она едва держится на ногах, Мандарин подошел и, обняв девушку за плечи обеими руками, скорее понес, чем повел ее по направлению к дому. Рожи хотела оттолкнуть его от себя, но сил не хватило, руки ее безвольно повисли, и голова склонилась на плечо Мандарина.

— Зачем вы тогда, в трамвае, пострадали за меня, а сейчас… сейчас допустили такое?.. — Рожи всхлипнула.

— Чтоб я сдох, Рожи, разве я человек? — Мандарин печально вздохнул. — Скотина я, а не человек.

Он заглянул девушке в глаза и как был, в одной рубахе, зашагал прочь, понурив голову и косолапо загребая ногами. Куда девать эти ненужные руки? Разве что в карманы. Оставшись без опоры, Рожи покачнулась, у нее закружилась голова. Оглянувшись, Мандарин поспешил обратно и обнял ее, как прежде. Подождав немного, они двинулись дальше.

Девушка теснее прижалась к Мандарину, на ее щеках замерли две прозрачные горошины-слезинки.

— Я не сержусь на вас, Мандарин. — Рожи дрожала всем телом. — Вы такой славный парень. Почему вы так поступили? Вам не место среди этих, ведь вы совсем не такой, как они…

Незаметно они подошли к ее дому, постояли возле подъезда с сорванной дверью, затем Рожи пошла к себе наверх. Мандарин остался стоять, привалившись плечом к ржавым петлям, торчавшим из проема. С год назад Филуш и Жига просто так, на пари, сорвали эту дверь и унесли неведомо куда. Мандарин не ощущал, как острый край железяки входит в тело: останется зарубка, ну и что? Он смотрел, как дождевая вода медленно заполняет щели на потрескавшихся плитах тротуара. Боль и гнев постепенно заволакивали его сознание.

На лестнице послышались шаги. Рожи протянула его жилет.

— Возьмите, спасибо.

Мандарин взял свою овчину и, потупившись, начал натягивать ее на себя. Девушка, как он понял, еще не заглянула домой. Она стояла, сжимая руками разорванный джемпер, и глаза ее светились, как два дружелюбных уголька. Не отрываясь, Рожи смотрела на Мандарина, большого и такого беспомощного. Потом провела ладонью по его вискам, ласково погладила по щеке и еще, и еще. Мандарин отступил, чтобы уйти, но раздумал и остался. Он все ниже и ниже клонил свою тяжелую голову и, словно под теплым душем, переступай ногами. Ладонь у девушки была мягкая и нежная, от нее пахло душистым мылом. «Альбус», — вспомнил его название Мандарин. Запах был слабый, не то что от него. Медленно и осторожно повернув голову набок, он взглянул на лицо девушки, расплывчатое в полутьме. «Яника», — сказал он, едва шевеля губами, и неуклюже стал целовать ласковые пальцы. Это ему не удавалось — пальцы замерли в воздухе. Мандарин с минуту провожал их взглядом, затем вдруг его охватил жгучий стыд, он рванулся и бросился бежать. Бежал со всех ног, не оглядываясь и разбрызгивая лужи. Рожи смотрела ему вслед, прислонившись к косяку.

Мандарин бежал, пока хватило сил. Задохнувшись, перешел на шаг. Торопясь сам не зная куда, он шел, пока снова не очутился на берегу Цыганки. Только по счастливой случайности он ни на что в темноте не напоролся. Ухватив свою колоду, он поднял ее высоко над головой, потом еще и еще, раз восемь, не меньше. Обессилев, бросил бревно на землю и пошел домой. По дороге перед его мысленным взором вновь возникли Филуш и Жига. К горлу подступил тошнотворный комок, но Мандарин усилием воли заставил себя думать о другом. Поднявшись в свою каморку, он вынул губную гармонику и начал играть, подпевая сам себе.

Время перевалило далеко за полночь, а Мандарин все дудел и дудел на своей гармонике, пока наконец старый Тевели, его квартирный хозяин, свирепо не забарабанил в стену: «Угомонишься ты, нечестивец? Вот мамаша родила урода…» Мандарин упал на кровать и до самого утра смотрел сладкие, как сливки, сны.

Дождь и в самом деле зарядил на неделю. Электрические провода намокли, и весь поселок сидел без света. Пришлось зажигать керосиновые фонари, оставшиеся еще со времен войны. Они усердно мигали на прежних столбах, но, увы, в двадцати шагах уже ничего нельзя было различить.

Мандарин не показывался домой всю неделю. Работал, как вол, на шлюзе возле острова Чепель. Зазевайся он на час-другой, и вода затопила бы город. Залила бы уютные будапештские квартиры с полированной мебелью, крысы расползлись бы по трубам, поплыли бы, колыхаясь на волнах, фарфоровые чашки и кофейники, вымокли бы насквозь роскошные перины и шелковые одеяла. Эх, да чего там… И Мандарин торчал у своего шлюза день и ночь. Воды набралось так много, что течение почти остановилось.

К субботе вода наконец начала спадать. На выложенной кирпичами шкале проступили ступеньки, до сигнала «Бедствие» дело не дошло. Утром в воскресенье солнце разогнало туман. Теперь уже можно было поймать крысу, привязать ей к хвосту погремушку и пустить в одну из сточных канав — все остальные как он чумы бросятся спасаться бегством и очистят трубы.

Утром в воскресенье Мандарина отправили домой. Давно уже не выпадало такой трудной недели. Единственным его развлечением было коптить фонарем стены. Ок изображал разные цветочки, а сверху украшал их именем «Рожика».

Когда Мандарин добрался до поселка, было еще совсем рано, люди спали, да и солнышко еще только потягивалось. Тени от домов словно шагали вслед за ним, возле ворот кирпичного завода сохли глубокие колеи от колес. Разгулявшаяся в его отсутствие Цыганка тоже присмирела, вот только бревно на берегу так пропиталось водой, что и сесть-то на него было нельзя. Поэтому Мандарин, долго не задерживаясь, проследовал дальше и остановился лишь на краю поселка.

Дядюшка Тевели, квартирный хозяин, поливал двор из резинового шланга с таким невозмутимым видом, словно дождя, лившего без передышки всю неделю, не было и в помине. Впрочем, тут такая пыль, что не пройдет и получаса, как все будет сухо. Мандарин прислонился к забору, расстегнул жилет и, сняв шапку, стер выступивший на лбу пот. Дрожали колени, спина была мокрой от внезапно подступившей слабости. Только сейчас Мандарин почувствовал, как он устал. Спать приходилось по часу-полтора в сутки, и так всю неделю. Кровь застилала глаза, голова кружилась. Шагнув на мостовую, он едва не попал под колеса пароконного фургона, проезжавшего мимо. Слава богу, успел отскочить в сторону.

На этом фургоне семейство Дюрковича навсегда покидало поселок.

Рожи, увидев Мандарина, вскочила с козел и замахала руками.

— До свидания, Мандарин! Бог в помощь. Мандарин…

Отец, ухватив ее за локти, силой усадил обратно. Самолюбивый портной не желал, чтобы его дочь хотя бы одним словом обмолвилась с жителями этого поселка.

— Уехали?

— Да, совсем. — Дядюшка Тевели вздохнул. — Понимаешь, что-то приключилось с Рожикой еще на той неделе. Старый Дюркович пошел и заявил в полицию. А Мики Лепедак все слово в слово передал Филушу с приятелями. Те, конечно, подстерегли старого мастера у трамвайной остановки и так его отделали, что, говорят, даже ногу переломили. Пора бы уже взяться за этого Филуша. Жаль Дюрковича, теперь уж он не выйдет, как бывало, посидеть в палисадничке за шахматами. Очень неплохо играл старик, жаль.

Мандарин взял у Тевели ключ от комнаты и кое-как добрался до постели. Спустя час ему сделалось совсем плохо. Перина взмокла от пота, он перевернул ее другой стороной, но и это не помогло. Все тело горело как в огне. «Увижу ли я ее теперь когда-нибудь? Наверное, никогда». Эта мысль больно сверлила воспаленный мозг, но и она пропала, растворилась в каком-то тумане. Перед закрытыми глазами Мандарина запрыгали разноцветные камушки, складываясь в затейливые узоры, как в дешевеньком калейдоскопе, которыми торговали, бывало, на церковной площади в дни престольных праздников. Он с усилием встал и опять побрел, как в полусне, на свое место на берегу Цыганки. Встречные здоровались, он отвечал всем одно и то же: «Добрый день», — не желая никого обидеть панибратством, ибо шел, ничего не видя перед собой. Кто они, знакомые, друзья? Он не различал лица. В памяти назойливо вертелось виденное где-то непонятное словечко: «Ristorante, Ristorante…» Что оно могло значить, это слово? Он с отвращением повторял его про себя, скрипучее, как подгоревшая каша, когда ее мешают деревянной ложкой.

Мандарин сел на сырое бревно, оно стало теплым. Сам пылал, как раскаленный на костре котел. С трудом поднявшись, вернулся домой и долго стоял посредине комнаты, опустив голову и о чем-то смутно размышляя. Вдруг мелькнула мысль: если Рожи не приедет сюда, к нему, он сам должен поехать к ней. Иначе как же они встретятся?

Преодолевая слабость, он вынул из шкафчика свой черный парадный костюм и стал чистить его щеткой от налипшего пуха. Но пуха становилось почему-то все больше. Филуш и Жига появились рядом, это они сыпали пух на черное сукно. Филуш деликатно, по перышку, а Жига Гёрёг швырял пригоршнями, издевательски подхихикивая. Мандарин выставил вперед руки, пытаясь защитить свой костюм, но приятели грубо толкнули его… И вот он падает куда-то вниз, перед ним мутные волны Цыганки…

Когда дядюшка Тевели поднялся наверх, он нашел Мандарина лежащим на полу посредине комнаты. Тот был без сознания, руки судорожно сжимали край пиджака. Только на третий день Мандарин пришел в себя, но провалялся в постели до конца недели. Забившись в угол кровати, Мандарин угрюмо наблюдал за светлеющим или темнеющим, в зависимости от времени суток, квадратом окна. Отлежавшись, он встал, оделся и пошел в полицейский участок.

За время его болезни в поселке между тем произошли доселе невиданные события. Мики Лепедак еще в середине недели исчез неизвестно куда. На его место назначили Альби Шюмеги, тоже из местных. Альби поклялся, что поймает Филуша и его друга Жигу, чего бы это ему ни стоило. Но выполнить обещание оказалось нелегко. По всей вероятности, они укрылись в Цегледском поселке, а поймать их там — дело безнадежное. Дома там вплотную притиснуты друг к другу, а на чердаках нет разделительных стен. Человек входит в один подъезд, а выходит в любой другой, за километр оттуда, где вошел. Не родился еще такой сыщик, чтобы поймать вора в Цегледском поселке.

Однажды вечером Альберт Шюмеги зашел к Мандарину. Тот стоял у окна и играл на губной гармонике.

— Садись, гостем будешь, — сказал он, увидев Альби.

— Послушай, Мандарин. Я хочу, чтобы ты мне помог.

— Чем?

— Поймать Филуша и Жигу.

Мандарин, не отвечая, мотнул головой. Нет, на его помощь в этом деле пусть не рассчитывают.

— Но почему? Разве мало они над тобой издевались?

— Было.

— Так отчего же? Ведь ты сам приходил в участок.

— Это другое дело.

— Но ведь я тоже разыскиваю их за те дела, которые они творили в поселке.

— Знаю, а помочь не могу. Потому что Филуш и Жига мне дружки. Понял, старина?

— Но зачем тебе эта дружба?

— Нет дружбы, тогда ничего нет. Ты иди своей дорогой, я своей. По дороге не встретимся.

Альберт Шюмеги укоризненно покачал головой.

— Зла не держишь? — спросил Мандарин.

— Нет, конечно. Но ты бы, по крайней мере, убрался из поселка, пока мы их поймаем.

— Нет, и этого обещать не могу.

Шюмеги попрощался и ушел.

По-настоящему страх начал одолевать Мандарина только вечером в субботу. Обычно в это время они с Филушем и Жигой отправлялись в кабачок под вывеской: «Двое». Мандарин уже вынул по привычке свою черную пару, когда его вдруг осенила мысль: они ведь, пожалуй, сегодня не придут. Не зная, что делать, он присел к окну. Пойти одному? Нет, на это у него не хватало смелости. Но принять помощь Альби Шюмеги он тоже не мог.

Этот вечер был для Мандарина далеко не из самых приятных. Он боялся, буквально дрожал, и от страха начала чудиться всякая всячина. Ему казалось, будто по краю тротуара трусит Султан, а за ним шаркают подошвами те двое. Идут, не оглядываясь, спокойно, не торопясь, прямо на него.

Настала ночь, но Мандарин никак не мог уснуть. Перина давила, словно налитая свинцом. Наконец он не выдержал, вскочил, выдвинул из-под кровати старинный солдатский сундучок, наследство покойного отца. Открыв крышку, он достал со дна отцовский кастет и примерил его на руку. Кастет был тоже старинный, из литого железа и изрядно поржавел. Но и так он лучше теперешних, из алюминия. По крайней мере чувствуешь вес, солидная вещь. Взяв в другую руку нож, Мандарин вышел на середину комнаты и попробовал несколько приемов. Снизу, в упор, прямой под сердце, или, как его называют, «ангельский».

Ничего, руки его хорошо слушались. Лишь бы не подвели в нужный момент, как тогда, ноги… Да, черта с два. Мандарин вздохнул. Нет, он ничего не сможет, просто не способен ничего сделать. Он чувствовал, как его покидают силы. Есть тоже не хотелось, пища казалась пресной. Но он ел, насильно и много.

Настал другой вечер, и опять он пошел на берег Цыганки. Предчувствие его не обманывало. Мандарин знал, что сегодня он непременно встретится с ними.

Погода выдалась теплая, хозяйки на кухнях варили картофель с паприкой и томатами, шипевшими в ароматном соусе, а за полуприкрытыми окнами девушки мылись после рабочего дня и пели.

Отцы семейств, подстелив на свои скамеечки газету, сидели в палисаднике в одних рубахах и дышали воздухом. Катушка из-под ниток заменяла потерявшуюся где-то ладью, и дворовые шахматисты время от времени шлепали по рукам малышей, у которых были на эту фигуру свои виды. Люди, наверное, не прочь посидеть тут и до десяти, но страшновато. А вдруг Филуш и компания все-таки пожалуют, несмотря ни на что?

Набросив на плечи жилет, Мандарин брел по мостовой, погруженный в свои мысли. Его окликнули, пригласили присесть, но он отмахнулся. Спасибо, но сегодня у него есть дела поважнее. Лучи солнца, скользнув по воде, распрощались с Цыганкой, и огненный диск уже клонился к закату, собираясь исчезнуть за гребнем крыш Матьяшфельда.

Мандарин расположился на своем бревне, от скуки вынул складной нож и начал вырезать. Получились слова: «Здесь сидел Ференц Алмаши». Подумав немного, он добавил еще три: «Мандарин, апрель, 1953». В конце, с особой старательностью, вырезал католический крест. Не оттого, что хотел указать дату своей смерти, а просто так, из христианских чувств. Мандарин носил крест и на шее тоже. И хотя он слышал, что из семидесяти религий, существующих на свете, самую праведную исповедуют адвентисты, он родился и останется католиком. Однажды его крест заметил какой-то невежа младший лейтенант и даже руку протянул, чтобы сорвать «этот предрассудок». Мандарин ударом кулака вышиб его из трамвая. Сегодня, однако, надо оставить при себе только самое главное. Мандарин снял с шеи цепочку и закопал крест под бревном. Затем еще раз ощупал в кармане кастет и рукоятку ножа. Только главное.

Солнце уже исчезло за горизонтом, но жара не спадала, и вода в протоке все бурлила, не желая засыпать. Из глубины всплывали узколобые окуньки, хватали раскрытым ртом воздух и кружились, словно играя, у самой поверхности воды. Другая рыба здесь не водится.

У Мандарина перед глазами расплывались зеленые круги. «Слишком много крови, да еще темнота», — подумал он и, поднявшись, стал прогуливаться вдоль берега, чтобы его заметили, если придут. Пальцы машинально то расстегивали, то застегивали пуговицы на жилете. Мысли Мандарина вновь вернулись к Рожи Дюркович. Семейство портного перебралось в маленький приграничный городок Шашхалом. Небольшие одноэтажные коттеджи, цветники, фруктовые садики. В таких обычно живут железнодорожники. Мандарин горевал, что не сможет теперь с ней увидеться. А ему очень хотелось поблагодарить девушку за ту ласку, с которой она погладила его по щеке. И за то еще, что не отшатнулась от него в ту ночь, как другие, из-за тяжелого запаха канализации. Даже теперь, в эти трудные дни, Мандарину не раз приходило в голову, что надо бы поехать и навестить Рожи и ее отца. Но под каким предлогом? Портной Дюркович — человек с гонором, да и сама девушка его ведь не приглашала. И хотя Мандарин чувствовал, что Рожи тоже любит его, у него не было уверенности в том, что она не станет стыдиться за него перед отцом. За такого, как он… А может, все-таки не станет?..

Голова гудела, время текло нестерпимо медленно; наверное, еще не было и десяти часов. Отсюда, с берега, хорошо видна труба кирпичного завода. В десять, когда меняется смена, пламя в печах всегда разгорается сильнее. Филуш и Жига раньше полуночи не пожалуют. Около одиннадцати они ужинают в какой-нибудь дыре, потом заказывают по две кружки пива, вливают в каждую по стопке рома, не спеша пьют, а потом отправляются погулять. Мандарин ясно представил себе, как они цедят свое пиво и, что еще более странно, увидел себя рядом с ними. Вот он поставил на стол допитую кружку, встал, подошел сзади, пошел рядом с ними, третьим справа. Да, он там, со своими друзьями, и идет сюда, чтобы разделаться с ним, Мандарином, с самим собой. Стараясь отогнать дурное виденье, Мандарин резко встряхнулся, потер щеки, зачерпнул в пригоршню теплой сладковатой воды и выпил. На поверхности она чистая. Не вытирая губ, он снова оседлал свое бревно и подставил лицо теплому ветерку.

Рожика Дюркович шла по пустырю от трамвайной остановки. Шла, осматриваясь по сторонам и глядя под ноги. Уже совсем стемнело, и любая глубокая яма, где брали пробу глины, могла оказаться одной из тех безобидных ловушек, которые строят мальчишки, покрывая их для маскировки травой. Кроме того, ей хотелось сделать Мандарину сюрприз. Подкравшись сзади, она закрыла ему ладонями глаза. Мандарин тотчас учуял знакомый аромат, но лишь плотнее прижал ее руки к глазам. Лицо девушки смутно белело в темноте, волосы были повязаны легкой косынкой. Мандарин бережно сжимал ее в своих объятиях, а с сердца у него словно свалился громадный камень. Он не почувствовал острого желания сорвать с нее одежду и овладеть ею. Ему казалось, будто вдруг хлынул теплый дождь, обдавая его крупными, очищающими душу каплями, хотя ветер был все так же сух и пьяно пахнул травами, как прежде.

— Я сбежала от отца к тебе, ты рад?

— Рад. — Мандарин с трудом ворочал языком.

— Очень рад?

— Очень.

Девушка ухватила концы своих локонов и, как метелочкой, стала щекотать ими нос Мандарина.

— Какой у тебя нелепый нос! Картошкой, как у медведя. — На это Мандарин и впрямь зарычал, как хозяин берлоги, и дал себе волю. Девушка гладила его по волосам.

Теперь она стала ему близка, как мать, только еще сильнее, еще повелительнее была ее ласка. Мандарин почувствовал на затылке порыв резкого, холодного ветра и только тогда поднял глаза.

По ту сторону пустыря, на гребне невысокого холмика, стояли, освещенные луной, Филуш и Жига. Стояли и спокойно, по-джентльменски снисходительно ждали, когда Мандарин окончит свой разговор с дамой, словно милостиво разрешая ему это. В свете только что взошедшей луны их тени казались огромными.

— Холодно стало, Рожика, — сказал Мандарин. — Тебе пора домой.

— Не поеду. Я останусь здесь.

— И надолго?

— На всю жизнь.

Где-то вдалеке, наверное, на башне костела, часы пробили полночь. Девушка вздрогнула один раз, потом другой.

— Я приеду к вам. Нарву для тебя букет цветов и приеду. Возле нашего шлюза уже зацвел чистотел. Так согласна?

— Согласна, — отозвалась девушка. — Даже если не будет цветов, все равно приезжай, слышишь?

Мандарин подержал ее еще немного в своих медвежьих лапах, желая сказать на прощание что-то большое и красивое, но получилось не совсем так…

— Знаешь, я зову тебя Яникой…

Девушка побежала через луг назад, к трамвайной остановке. Теперь она уже не смотрела под ноги, как прежде, и не оглядывалась на кусты. Ее белая косынка долго виднелась в темноте. Уже добежав до остановки, она махнула ею еще раза два. Подошел трамвай, Рожи взбежала по ступенькам и осталась стоять возле раздвижной двери.

Вагон тронулся, и в последний раз мелькнуло ее лицо.

Мандарин отбросил жилет и стал спиной к бревну, чтобы оградить себя от нападения сзади. В правой руке он сжимал кастет, а в знаменитой левой — прямой, с железной рукояткой нож. Дружки между тем подходили все ближе, и тени их становились короче. Оба держали перед собой навахи с пружинным лезвием. Лицо Жиги Гёрёга было равнодушно-серьезным, вот он подал знак Султану, и овчарка, припадая к земле, ползком начала описывать полукруг, чтобы напасть на Мандарина с тыла. До этой минуты Мандарин больше всего опасался собаки, но теперь, поняв их маневр, он спокойно, чтобы прежде времени не вызвать атаки людей, ждал, пока зверь окажется за его спиной. Когда Султан наконец занял исходную позицию, Мандарин вдруг резко обернулся и издал дикий вопль. Овчарка от испуга встала на задние лапы, открыв брюхо, и Мандарин со всей силой вонзил ей нож в сердце. У собаки отвалилась челюсть, она прянула вверх еще выше, а затем, медленно оседая, опрокинулась навзничь и забилась на земле, перекатываясь из стороны в сторону. Из разинутой пасти вырвался жалобный визг. Напрасно, значит, Жига два года подряд отучал ее подавать голос. Мандарин рывком извлек нож из мертвого тела пса и перескочил через бревно. Теперь противников разделяла толстая колода. Филуш и Жига замерли на своих местах.

Мандарин глядел на них уже почти весело.

— Что остановились? Что ж, подождем, мне не к спеху.

Жига Гёрёг взвыл, так жаль ему было собаки. Султана он любил больше, чем родную мать. Задохнувшись, он рванул ворот рубахи и разорвал ее до пояса, в ярости пнул лакированным сапогом собственную ногу.

— Кишки выпущу, тварь, — выдавил он из себя.

Филуш растопырил было руки, но Жига рванулся, увлекая его за собой, и прыгнул на бревно. Филуш споткнулся и упал, а Жига, соскочив на землю, присел и замахнулся ножом, на мгновение раскрывшись. Не будь он в ярости, никогда не совершил такой ошибки. Луна, выглянув из-за облака, осветила его оскалившийся рот и узкие, слившиеся в одну щель глаза.

Удар Мандарина был страшен. Жига взлетел на воздух и, схватившись за голову, рухнул на землю, желая зарыться в нее от дикой, нестерпимой боли. Весенняя ночь смилостивилась над ним, и он испустил дух.

Филуш все еще не мог подняться и, опершись рукой на бревно, стоял на одном колене, выставив перед собой наваху. Мандарин, приблизившись, ударом ноги вышиб нож и, когда Филуш поднялся, приставил финку к его груди. Лицо Филуша и сейчас было неподвижно, как маска, только в металлических окружьях очков сощурились глаза.

Так они стояли друг против друга, не шевелясь, несколько секунд. В полной тишине слышно было, как тяжело, по-человечески дышит поселок. Наконец Филуш тихо сказал:

— Не трогай меня, Мандарин. Я ведь все равно… — Он облизнул языком пересохшие губы. — Я ведь все равно подохну. Теперь уже скоро… Дай пожить… Хоть немного… Мы были друзьями, Мандарин, вспомни.

Они стояли лицом к лицу еще долго. Потом Мандарин опустил нож. Он даже не полоснул им Филуша по щеке, как это делают в таких случаях, чтобы лучше помнил.

— Иди, — сказал Мандарин, повернулся к Филушу спиной, чтобы поднять свой жилет, и стал одеваться. Небо сделалось густо-черным, как это бывает перед рассветом. Скоро взойдет солнце.

Мандарин ощущал в себе какую-то незнакомую, необъяснимую легкость и принялся напевать свою любимую песенку:

Здесь, на этом самом слове, и вонзил ему под лопатку свою наваху Филуш, подкравшись сзади. Мандарин обернулся, Филуш бросился в сторону. Но Мандарин, как коршун, настиг его и, падая, нанес свой последний удар ножом. Перед глазами плыл туман, но он не сдавался, он боролся за жизнь. Мандарин полз к своему дому, хватаясь губами за пыльные травинки, словно помогая себе в пути. Сладкая, как материнское молоко, глина растворялась на языке. Поселок уже недалеко, вот-вот доползет до него Мандарин…

С того дня спокойными стали ночи в поселке, люди иной раз ездят даже в театр и, возвращаясь за полночь, шагают через пустырь без былого трепета.

А однажды, тоже ночью, исчезло с берега и знаменитое бревно, а куда, никто не знает. Говорят, приняла его в свои объятия речка Цыганка. Наверное, полюбила за что-то.

Перевод Ю. Шишмонина.