Венгерский рассказ

Петер Вереш ШУЛИ КИШ ВАРГА

Янош Шули Киш Варга живет в переулке Варга, что выходит на Большую улицу. Собственно говоря, это узенький тупичок, каких здесь немало. Название же он получил в честь своих коренных обитателей — Варга.

Население Большой улицы — зажиточные крестьяне, владельцы богатых дворов. За их домами, у самой проезжей дороги, прилепилось несколько батрацких лачужек; малюсенькие участки, на которых разбиты виноградники, вплотную прижаты к изгородям крупных усадеб. Участки эти неровные, то бесформенно вытянутые, то треугольные, но все такие крошечные, что если случается зимой кому-нибудь зарезать свинью, то для опалки туши нужно ждать безветренной или снежной погоды. Громадные стога богатеев с Большой улицы возвышаются совсем рядом с «владениями» бедняков, и от случайной искры в любую минуту может вспыхнуть пожар.

Прозвище Шули — не наследственное, а благоприобретенное. Дед Яноша, человек очень маленького роста, в зимние месяцы сапожничал, за что его и окрестили Киш Варгой[1]. В деревне тот, кто умеет чинить сапоги, прибивать к ним подковки, — сущий клад. Не станешь же по всякому пустяку обращаться к настоящему мастеру.

Шули — значит хитрый, изворотливый, а также — кривой. У Яноша что душа, что шляпа — обе кривые. Он никогда не расстается со своим измятым головным убором. Говорят, будто Варга, даже ложась спать, не снимает его. В действительности же по крестьянской привычке он все лето спит во дворе, а в доме размещается его многочисленное семейство. Шляпу он не снимает потому, что с детства по причинам, о которых нетрудно догадаться, стрижет волосы, а стриженая голова, как известно, зябнет. К тому же Шули, как водится, покупает самую дешевую шляпу, поэтому даже новая она имеет такой вид, точно сделана из тряпья. Рассказывая что-нибудь, Шули — сердится он, врет ли, божится или ругается — обеими руками что есть мочи то и дело дергает поля своей шляпы вниз, словно шапку. Когда же шляпа совсем вытянется и потеряет свою первоначальную форму, Шули отдает ее старшему из детей, а тот следующему, пока наконец она не попадает к самому младшему. Тот донашивает ее до дыр, а когда тулья оторвется от полей, Янош вырезает из остатков шляпы стельки в сапоги. А сапоги Шули Киш Варга покупает себе и детям не по ноге, большие, чтобы обувь дольше служила. У Варги ничего зря не пропадает.

Осенью 1944 года Шули сразу же вернулся домой. Этот хитрец успел удрать вовремя, немцам не удалось его угнать. А произошло все так.

Как-то летним утром — как раз в те дни, когда начались сильные бомбежки, — Шули Киш Варга заделывал дыры в плетне, чтобы куры не перелезали на чужой двор. Шаргачизмаш Сабо, чей сад примыкал к дому Варги, спросил его:

— Слушай, Янош, ты служил в солдатах?

— А как же, вместе с вами, хозяин, в Кенигрецене, неужели запамятовали?

— Признаться, позабыл, потому и спрашиваю. А ну, подойди-ка сюда, я тебе кое-что скажу! Так вот, мостик через Моротву приказано охранять. Господин командир ополчения поручил мне набрать отряд надежных людей. Их не пошлют на фронт. И к дому ближе, и можно быть уверенным, что не попадешь в самое пекло куда-нибудь в Карпаты или в Россию. Ну что ты на это скажешь? Записать тебя?

— Да, хорошо бы, — отозвался Киш Варга. — Но, если можно, дайте мне время посоветоваться с женой. Когда прикажете явиться?

— Сегодня вечером я должен сдать список. К полудню, и ни минутой позже, ты обязан сообщить ответ. Предупреждаю: желающих — сотни.

Шули Киш Варга не только с женой посоветовался, но успел даже в сельскую управу сбегать, пронюхать, как и что.

Служивший там письмоводителем Йошка Макаи доводился ему кумом, у него-то Янош все и выспросил. Кум сказал, что ополченцы прибывают толпами, все равно до шестидесятилетнего возраста всех заберут в армию, поэтому разумнее всего записаться добровольно.

На Киш Варгу у Шаргачизмаша Сабо были свои виды. Он, как бывший фельдфебель, станет командиром отряда и ему понадобится денщик, связной. В отряд же будут входить по большей части крестьяне с достатком, люди солидные, члены гражданского стрелкового кружка и союза национальной защиты труда. Среди них, разумеется, не найти денщика. Не к лицу как-никак богатею чистить чужие сапоги, мыть котелок, бегать с поручениями в деревню или на хутор. Для этой цели необходимо иметь в отряде несколько бедняков вроде Варги.

А Варга, если на то пошло, по всему своему складу денщик, он и был им на военной службе: начал Янош с того, что прислуживал старым солдатам, так, из простого угодничества, потом — ефрейтору и, наконец, попал к лейтенанту интендантской службы, вместе с которым всю мировую войну обворовывал продовольственные склады где-то в Чехии.

Шули был прямо создан для этого. Крал он так ловко, что не навлекал на себя никаких подозрений. Чтобы заставить людей поверить в свою честность, Шули часть похищенных им вещей, как правило, возвращал, приводя при этом весьма правдоподобные объяснения.

Если, бывало, соседские куры, перелетев через забор, снесут несколько яиц на его дворе или забежит во двор чей-нибудь цыпленок, Шули посылает жену или детей в обход на Большую улицу отнести хозяину яичко, конечно, самое маленькое, или цыпленка: пусть не подумают, что они «такие». Но хотя у них тогда еще своей птицы не водилось, жена частенько баловала Шули вареной или жареной курятиной, которую он с аппетитом уплетал, не спрашивая, откуда она взялась (он это и без того хорошо знал), и, сытно поев, нахлобучивал свою шляпу на самый нос.

Шули недолго пробыл в отряде по охране моста, где, «ополченцы», кстати сказать, зажиточные крестьяне, коротали время за картами и вином. Как только подошли русские, Киш Варга улепетнул из отряда — только его там и видели.

«Авось не съедят меня русские», — решил он про себя. Ему нетрудно было спрятаться за теми, кто был в деревне на виду, тем более что на него никогда не обращали внимания. С первыми раскатами орудийного грома он укрылся в своем покосившемся домишке в переулке Варга. Солдаты, чтобы не ходить кругом на Большую улицу, в одном месте разобрали изгородь сада Шаргачизмаша Сабо, и через эту дыру кое-что уплыло в руки Шули. Сабо бежал, и усадьба его пустовала. Позднее в ней поселились русские военные.

Этой зимой все усилия Шули были направлены на то, чтобы чем-нибудь разжиться и не попасть на общественные работы. И ему это удалось, потому что Йошка Макаи по-прежнему оставался письмоводителем, а после бегства главного нотариуса и старосты Макаи и переводчик вершили всеми делами в сельской управе.

Позже, когда организовалось новое сельское правление и батрак Балог стал старостой и секретарем местной ячейки коммунистической партии, а Андраш Рац — его заместителем и председателем комитета национально-крестьянской партии, Шули Киш Варга не вылезал из управы. Он не гнушался никакими поручениями, был у всех на побегушках. Нужно ли было созвать людей на собрание или раздобыть бумагу и чернила — Шули выполнял все с одинаковой готовностью.

Весной 1945 года начали поговаривать о разделе земель помещиков Сердахеи, Чатари и Шлейзингера (ну и церковную землю, наверно, урежут немного), и будущий дележ завладел всеми помыслами Яноша Варги. Обязательные общественные работы в то время уже никому не казались обязательными. Прикарманивать чужое добро становилось все труднее и труднее, потому что бежавшие богатеи возвратились на насиженные места и восстановили разобранные заборы; хутора охранялись работниками (пусть и им кое-что перепадет); одна надежда, что при разделе земли удастся что-нибудь урвать. Правда, в деревне то и дело шептались, что немцы, мол, еще не совсем ушли, что «они уже здесь», «они уже там», «уже слышно, как на Тисе гремят пушки» (на самом деле это взрывали лед у разрушенного моста). Все эти толки доходили и до переулка Варга. Янош тогда бежал в партийную ячейку или в сельскую управу — послушать радиоприемник, подаренный русскими, и узнавал, что советские войска идут по Австрии, вот они уже в Чехословакии, а вот у самого Берлина. И значит, Иштван Балог прав, говоря, что это просто-напросто на Тисе взрывают лед и что немцы никогда больше не вернутся.

Но вот объявили о том, что будет организован комитет по разделу земли. Многие не отважились выползти из домов и явиться на собрание: боялись — еще мобилизуют на какие-нибудь общественные работы. Но все же несколько сот человек пришло. Избрали председателя — Андраша Раца. Потом слово взял Иштван Балог и сказал, что надо выбрать комитет и, составив список желающих, получить землю и произвести раздел.

Точно бес вселился в Яноша Варгу, он готов был на все, лишь бы ему пробраться в этот самый комитет. Тут уж, наверно, можно будет погреть руки, решил он. Ведь тому, кто у кормушки, всегда что-нибудь да перепадет.

Но он ничего не мог придумать и только постарался пробиться поближе к столу, чтобы быть все время под рукой: вдруг где-нибудь что-нибудь понадобится — он подсобит, просить себя не заставит! Он ел глазами начальство и из кожи вон лез, чтобы обратить на себя внимание: «Вот видите, я здесь! Я, Янош Киш Варга. Я с вами! Я ваш душой и телом!»

Докладчики рассказали, как смогли, о комитете и приступили к выборам, но никому и в голову не пришло устраивать тайное голосование, составлять список кандидатов или еще что-либо в таком роде. Выбирали так, как привыкли выбирать ночного сторожа или караульщика огородов, просто выкрикивая имена.

Ну хорошо, а кто же будет выкрикивать? И кого — самого себя, что ли? — недоумевал каждый. Пока речь шла о местных руководителях — Балоге, Раце и других, все шло гладко. Киш Варга первым провозгласил: «Да здравствует Иштван Балог! Он самый нужный нам человек!» То же самое он сказал и об Андраше Раце, и о других активистах. А сам с тайной надеждой смотрел на тех, кого избрали, не заметят ли они, что Варга здесь и стоит за них.

Так и пошли выборы: выдвинули одного, выдвинули другого, кому по душе Андраш Киш, кому — Габор Надь, никто не возражал. Неужто скажешь в глаза человеку, что, по-твоему, ему не место в комитете?

Кто застенчив и робок или труслив и осторожен — не решались кого-нибудь предложить, те же, кто похитрее да посмелее, — не прочь были бы выкрикнуть свое имя; но, так как этого делать было нельзя, то они, понимающе переглядываясь, называли своих единомышленников. Киш Варга тоже выразительно посматривал на своих знакомых, выдвигая их одного за другим. Никто не подумал о том, что среди тех, кто остался дома или был занят на общественных работах, могут найтись более подходящие люди. Стоит ли об этом беспокоиться, раз все идет гладко? Поскорее бы только подобрать кандидатов. Вот и получилось, что кто-то предложил Варгу, потому что Варга предложил его.

Председатель Андраш Рац во имя демократии ни во что не вмешивался: пусть не говорят, что он использует свое положение и сам назначает людей. Пускай народ решает. А Иштван Балог, вся политическая практика которого заключалась в том, что его во время хортизма несколько раз избивали жандармы, когда он поднимал голос против своих угнетателей-хозяев, — только тщательно следил за записью, стараясь не пропустить ни одной фамилии.

Теперь дело пошло быстрее, и в число тридцати членов комитета попал и Шули Киш Варга.

Те, кто его выдвинул, ничего не потеряли, а, наоборот, даже выиграли — он умел быть везде полезным. К сожалению, он не мог составлять списки, так как давно забыл о назначении больших и маленьких букв и путал в графах возраст и количество детей с количеством хольдов, но ему и без того хватало работы.

Во время собраний Шули следил за тем, чтобы не было толчеи у дверей, и то и дело орал, перекрывая общий гул: «Прошу соблюдать тишину, тут не кабак!» Или: «Спрячьте трубки, здесь и так можно задохнуться!» — А когда кто-нибудь возражал: «Ты же сам куришь!» — он поднимал трубку вверх: «Глядите — она не горит, я ее только сосу, а это никому не мешает».

И если у работников комитета с непривычки руки отказывались писать или весь вечер без перерыва шло совещание по поводу раздела земли, Янош Варга всегда был готов сбегать в корчму и принести что-нибудь промочить горло.

Янош был принят в члены коммунистической партии, но вел себя очень осторожно, держался, так сказать, на известном расстоянии, чтобы в случае чего можно было от всего отпереться. О том, что он был в отряде, охранявшем мост, благоразумно умалчивал. Но если бы у него спросили об этом, Шули рассказал бы, как Шаргачизмаш Сабо принудил его вступить в отряд, так как ему нужен был денщик — человек, которого всегда можно послать домой, на хутор, присмотреть за хозяйством. Но он, Янош, сбежал из отряда, не ходил истреблять парашютистов — он тогда спрятался в камышах (разумеется, от страха, но кто должен об этом знать?), несмотря на строгий приказ всем взяться за оружие. И хотя Шаргачизмаш его сосед, он, Киш Варга, всей душой ненавидит его.

Однако Яноша ни о чем не спрашивали; в то время на многое еще смотрели сквозь пальцы. Да и что взять с этого Варги? У него восемь душ детей; старший и на фронте, и в плену побывал. Пусть первым в Шули бросит камень тот, кто сам безгрешен. Конечно, Балог его ни в грош не ставил. А Андраш Рац и подавно не принимал всерьез, считая первым болтуном на деревне, но что поделаешь — очень много бестолковых овец в стаде христовом, сеть и похуже Шули. Исправится при демократическом строе.

Так вот и произошло, что Янош Шули Киш Варга получил при разделе земли двенадцать хольдов хорошего чернозема. И, по общему мнению, он их заслужил, потому что работал не жалея сил, добросовестно выполнял все поручения комитета. Шули без устали осматривал земли и замерял их. Ему все было нипочем: грязь, дождь, — он целый день был на ногах; пока шел раздел, Шули износил пару сапог. Наконец, стараясь ничем не выдать свою затаенную радость, Варга остановился на таком участке, что лучшего и не пожелаешь.

— Так и быть, возьму его, — смиренно сказал он, а сам подумал: «Какой я хутор поставлю здесь на будущий год!» Но об этом он никому и словом не обмолвился.

Никто не увидел тут ничего незаконного. Приняли во внимание большую семью Яноша и установили, сколько ему полагается земли. А то, что он, член комитета, никого не спросясь, сам выбрал себе землю, все считали естественным — он столько трудился, бегал, а платы, можно сказать, не получал. Пока доходили из губернской управы его бумажные пенгё, на них уже нельзя было купить и пачку табаку.

К тому же он ведь так нетребователен! Члены комитета и служащие сельской управы получили участки поближе к деревне из земли помещиков. Он же удовольствовался отрезком на хуторе Сильваш, бывшем владении господина Чатари.

— Мне и здесь хорошо, как-нибудь проживу, пусть и плохая земля, — прибеднялся он, — лишь бы не говорили, что я выбрал себе лучший кусочек. Земля со всячинкой, но есть и местечко для выпаса скота. Участок, правда, наполовину засеян люцерной, но ведь она старая, все равно придется перепахивать.

Батраки с хутора, понятно, ворчали: они были недовольны, что крестьяне перебираются сюда, когда в самой деревне есть большие стохольдовые участки, но они роптали про себя потихоньку.

Их представитель в комитете по разделу земли Андраш Тёрёк подружился с Шули Киш Варгой и тоже получил около его земли неплохой участок с люцерной.

Многие деревенские бедняки, особенно те, кто хорошо знал Шули, завидовали ему: подумать только, Варга, это ничтожество, навозный жук, получил двенадцать хольдов хорошей, жирной земли, да еще около хутора!.. Но нельзя же прислушиваться ко всему, что говорят. Кто тогда не сталкивался с людской алчностью и завистью, кому тогда не казалось, что участок соседа лучше и плодороднее, чем его?

Итак, Шули Киш Варга при демократическом строе преуспевал.

Этот проныра не жалел сил для общего блага. Только в одном ему не хватило ловкости: народил Шули много детей. Но в этом не он был повинен — жена: на нее только взглянешь — и ребенок готов. Но сейчас ему и это оказалось на руку, потому что у кого мало детей, тот получает только по шесть-семь хольдов. А что в них толку? Отдельный хутор не поставишь, а если жить в деревне, их не обработаешь. На двенадцати же хольдах — и стройся, и разводи индюшек и гусей, и даже поросят. Не успеешь оглянуться, как вырастет хутор с разными пристройками. И скотину есть где пасти — рядом земля под парами, она общинная, ее делить не станут.

Нет, что ни говори, выгодно иметь много ребят. Год спустя, когда решили разобрать хутор Сильваш (к тому времени его и так почти весь растащили), Шули дали наряд на строительный материал: у него ведь большая семья! Новому хозяину, у которого двенадцать хольдов земли, не пристало жить в полуразвалившемся домике, на крошечном участке, куда воз, доверху нагруженный сеном, не может въехать, не зацепившись за деревья соседнего сада. На таком участке не поставить и маленького хлева, не говоря уже об амбаре. Одним словом, весь комитет, и даже Иштван Балог и Андраш Рац, признали, что этому плуту Варге нужно дать строительный материал и участок для нового дома, потому что он больше не умещается в своей старой дыре, где от детей деваться некуда.

Время шло своим чередом. Плохое сменялось хорошим. Даже небо и то не всегда одинаковое: день — чистое, другой — в барашках, а то и в дождевых тучах; да и земля каждый год родит не одно, так другое. Но самая важная перемена заключалась в том, что Шули Киш Варга выбыл из переулка Варга и обосновался на новом хуторе.

Однако старый домишко в переулке Янош не продал. В нем остался жить его старший сын Габри, тот, что недавно вернулся из плена и женился.

У Шули появились лошади — сначала одна, потом другая. Первую он раздобыл так, как в ту пору доставали лошадей многие ловкачи. Вечером он куда-то уехал и на рассвете возвратился с конем. Конь был хороших статей, только слегка прихрамывал, и ребра у него так торчали, что хоть вешай на них торбу. Не беда, Янош его выходит, откормит, дайте срок! Тогда еще многие брошенные дворы стояли без изгородей, и только ленивый не достал бы люцерны, репы и другого корма. Конюшни у Шули не было, да она летом и не нужна. А к осени он смастерил из глины и необожженного кирпича временную постройку, крышу покрыл соломой и кукурузными стеблями. Был бы конь, а корм и конюшня найдутся.

Многие подозревали, что лошадь краденая. Варга же утверждал, что купил ее; о цене, впрочем, он помалкивал. У него был даже паспорт на лошадь, и он его показывал тому, кому считал нужным. По совести говоря, Шули получил лошадь в обмен на водку, которую раздобыть тогда было нетрудно. Стоило лишь полазить по неогороженным дворам бежавших богатеев, пошарить в заветных погребах, где в плетеных бутылях и бочонках хранились палинка и вино.

Вскоре Киш обзавелся и повозкой. Нашел колесо, к нему другое, доски, дышла, на хуторе Сильваш подобрал кое-какие инструменты. Притащил оттуда и борону, и плуг — все равно они никому не пригодятся. Недаром говорится — кто смел, тот и съел. Так Шули Варга стал обладателем полной упряжки. Ну а там, где есть одна лошадь, недолго появиться и другой. Конечно, смешно рассчитывать на приплод, этого надо ждать годы, а просто в деревне сейчас мало лошадей и волов — один просит отвезти, другой подвезти, в такой горячке нетрудно подзаработать; а потом что-то продашь, что-то обменяешь, и незаметно наберутся деньжата на покупку второй лошади.

Хозяйство Яноша росло: за конем — конь, за телочкой — коровка, свиноматка, а там и все остальное, что полагается. Шули Киш Варга стал на ноги.

После раздела земли Шули перестал появляться в комитете. Кое-кто из крестьян был недоволен, главным образом те, кому достался небольшой или плохой участок. Они просили расследовать, как велось распределение земли. Составили акт, проверили, кое-что исправили, изменили, крикунам и нытикам замазали рты, но все это не коснулось Шули Варги. У него восемь душ детей, и все живы, здоровы; он получил все по праву: и землю, и строительный материал, и участок под дом.

Между тем политический ветерок дул, поддувал то справа, то слева. Управляющий граф Сердахей возвратился с Запада. Появился откуда-то родственник господина Чатари и один из родичей истребленной нилашистами семьи Шлейзингера. Все они требовали, чтобы часть земли, согласно закону, была отдана им обратно. Шули Киш Варга с опаской прислушивался. С управляющим графа и с господином Чатари здоровался еще издали и с такой же собачьей преданностью смотрел им в глаза, как тогда, на выборах, смотрел на Иштвана Балога и Андраша Раца; он словно хотел внушить им: на Яноша Варгу можно положиться!

Родственнику Шлейзингера — конечно, не ему лично, но так, чтобы он слышал, — Шули сказал:

— Всех нилашистов без разбора надо повесить!

В то время, на пороге зимы 1946 года, после победы на выборах партии мелких сельских хозяев у Яноша была только одна забота — сохранить полученные двенадцать хольдов.

Как ни изворотлив и хитер он был, а придумать ничего не мог. Конечно, при хороших отношениях с господами его могут и не тронуть. И землю, пожалуй, ему как честному труженику оставят. Можно спрятаться за спину Иштвана Балога: он, надо думать, в обиду не даст, но весь вопрос в том, чья возьмет. Удержатся ли коммунисты? Ведь им сейчас что-то не повезло. К тому же Янош за последнее время как-то отдалился от них, и, возможно, Иштван Балог уже не считает его больше преданным человеком. Так размышлял Янош Варга и, верный себе, из осторожности заходил иногда к «сельским хозяевам». В этой партии Шаргачизмаш Сабо, его старый знакомый, стал важной персоной, и Янош при встрече с ним низко кланялся и почтительно приветствовал его. Вместе с другими бедняками, которые заискивали перед богатеями, Шули во всеуслышанье сетовал на то, что у Кокаи отняли землю, — как хотите, несправедливо, — и семье Сакмари не отдают ее только потому, что они вернулись из эмиграции уже после 31 октября 1945 года. Одно деле отобрать землю у графа или Шлейзингера — это правильно: ведь они большие господа, к тему же и чужаки, а все предки Кокаи, Сакмари, Гажо, Бачо-Келемена и им подобных здесь родились, здесь работали в поте лица. Наши отцы росли вместе, вместе в школу ходили, мой дед мне много об этом рассказывал, поддакивал Шули Варга, подлаживаясь к Шаргачизмашу Сабо. Если бы кому-нибудь из коммунистов заблагорассудилось спросить, зачем Киш Варга ходит к богатым крестьянам, — ведь он получил от демократического правительства двенадцать хольдов земли и лес на постройку, — Янош и глазом бы не сморгнул. «Хожу послушать, о чем они говорят, какие у них планы. Не беспокойтесь, я все расскажу вам. Зададим мы перцу этим господам — Шаргачизмашу Сабо, Кокаи и управляющему», — сказал бы он, потрясая кулаком.

А события развивались. Ференц Надь бежал. Шаргачизмаша Сабо как шуйоковца[2] арестовали и поместили в лагерь. Началась перепись земельных участков. В комитатский совет подали список, в него занесли также двенадцать хольдов земли и приусадебный участок Шули Киш Варги. «А вдруг вычеркнут?» — подумывал он со страхом. Но потом успокоился: во время проверок о нем никто даже не вспомнил.

Все же на всякий случай Шули уединился, похоронил себя на хуторе и редко бывал в ячейке коммунистической партии. Он теперь уже не боялся колючего взгляда Иштвана Балога и не лез, как прежде, всем на глаза: вот я здесь, Янош Киш Варга. Зато его частенько можно было встретить в помещении национально-крестьянской партии, где он вел себя как свой человек. Теперь Шули явно предпочитал оставаться в тени. Нет, ему не улыбалось быть на виду, подлаживаться к кому бы то ни было, Шули только хотел держаться поближе и к прежним и к новым богатеям. Он, Янош Варга, принадлежит к ним, его место среди них.

В крестьянской партии это нетрудно было сделать. Ведь партия крестьянская; кто земледелец — у того членской книжки не спросят. Да и у кого она сохранилась с 1945 года? У одних ее разорвали дети, у других она упала в колодец или утеряна в поле. А третьим все равно, есть она у них или нет; они больше двух лет не платят и не думают платить членские взносы. Но если так уж необходимо иметь членскую книжку, что ж, они выпишут себе новую, но это ведь не к спеху. Короче говоря, Шули Киш Варга чувствовал себя здесь действительно как дома, тем более что он давно не платил членские взносы в компартию.

Но все-таки Янош не вступил в крестьянскую партию. Не стоит ссориться с Пиштой Балогом. Ведь еще не пришло решение комитатского совета относительно переписи земли, он еще не знает, сколько ему придется уплатить за строительный материал. Кроме того, хорошо было бы получить ссуду от ДЕФОСа[3]. Неплохо бы также сменить старую, выменянную за палинку лошадь. Да к тому же болтают о разделе племенных нетелей и свиноматок, одним словом, пока еще нельзя порывать прежние связи. Но теперь он все же должен равняться на более зажиточных хозяев. Его связывают с ними общие заботы, им есть о чем поговорить: о первом жеребенке, о первой телке, об опыте, приобретенном на своей собственной земле.

В коммунистической партии состоят и безземельные ремесленники, и люди других профессий. Ходят слухи, будто местный нотариус тоже вступил в компартию, а ведь еще в прошлом году он состоял в партии мелких сельских хозяев и братался с Шаргачизмашем Сабо. Шули Киш Варга подумывал о том; что ему, пожалуй, надо менять партию.

Прошел год, и Шули Киш Варга начал строиться на участке, отведенном ему под дом. У настоящего хозяина должен быть хороший дом и в деревне. Приезжая с хутора, он стыдился своей старой лачуги в переулке Варга. Что ни говори, неудобно солидному землевладельцу ютиться в таком закутке. Распрягаешь лошадей во дворе, а хвосты их оказываются чуть ли не в сенях.

Но и на новом месте он чувствовал себя не очень хорошо. Слишком много завистников вокруг. Здесь живут безземельные крестьяне, все богатство которых заключается в лошаденке да коровенке. Собственно говоря, теперь его место на Большой или Церковной улице, среди крестьян среднего достатка, потому что на имя Яноша Варги записано двенадцать хольдов; сверх того он обрабатывает и исполу арендует столько же. У него и стога и амбары — все как у заправского хозяина.

Между прочим, при всяком удобном и неудобном случае Шули не забывает подчеркнуть свои заслуги: как много он сделал для демократии и сколько страдал за нее. Да и теперь все, что мы, крестьяне, выращиваем, собираем, идет государству. Мы, крестьяне, подняли Венгрию!

Он включился в соревнование на образцового хозяина: идут толки, что тут можно будет кое-что урвать. Люди говорят, что тот, кто выиграет соревнование, получит хороший скот, семена, денежную премию и орден. И еще говорят (но это уже шепотком), что образцового хозяина освободят от вступления в кооператив, куда Шули калачом не заманишь. Всю свою жизнь он питал отвращение к коллективу, тем более что его там за человека не считали: ему мешок поднять и то не под силу.

Он очень возмутился, не получив ни премии, ни награды. Сторонники Балога точили на него зуб: «Черт бы побрал этого проныру Варгу — отхватил себе лучшую на хуторе землю, где без навоза, без удобрений урожай в два раза выше, чем на других участках, а теперь еще рассчитывает на награды! Да нас ведь все поднимут на смех, если мы признаем Шули Варгу образцовым хозяином!» Вот какое сложилось о нем мнение.

С глазу на глаз со своими людьми, старыми зажиточными крестьянами, Шули потихоньку жаловался, что собрал 18 центнеров пшеницы, 22 центнера ячменя, а что до сахарной свеклы, так еще в прошлом году у него было 200 центнеров, и все же он не стал образцовым хозяином.

— Нет больше правды на свете! — восклицал он с горечью. — Что они смыслят в урожае?

Теперь уж все хорошо понимали, что Янош не так прост, как кажется. Он выбрал себе участок, с которого еще десяток лет будет и без удобрений снимать обильный урожай, потому что там, где расположен хутор, господский скот втоптал навоз в почву. Ему легко соревноваться с бедняками, которым достались земли, удобренные разве что птичьим пометом. «По хитрости Варга занял бы первое место» — так отзывались о нем сторонники Иштвана Балога.

На открытии машинно-тракторной станции Шули стоял в толпе крестьян, но теперь он не протискивался к столу, никому не мозолил глаза и не смотрел умильно на местные власти. Нет, теперь он залез в самую гущу и только настороженно ловил каждое слово ораторов о земле. Правда, свидетельство о закреплении за ним участка у него в кармане, но на этом свете ни в чем нельзя быть уверенным, думает про себя Варга.

Если бы его поставили во главе кооператива, тогда куда ни шло. Но Шули чувствует, что это невозможно. Он уже стареет, да к тому же он всего-навсего только Янош Шули Киш Варга. Да и завистников у него развелось много. И чему они завидуют? Что у него есть земля? Он получил ее законно, другим тоже дали. Ему на большую семью и положено больше. Кто думал о Шули в прежнее время, когда ему нечем было прокормить детей? Когда крошечная лачуга не вмещала такую ораву и у большинства ребят не было сапог, а головы они покрывали дырявыми шляпами и замызганными шапками? Кто помогал ему тогда? Они чуть не лопаются от досады, что его земля дает обильный урожай. Но он ведь хорошо ее обрабатывает. Сам не лежебока и своих детей заставляет трудиться. Завистники из себя выходят, что он получил землю около хутора. Так почему же ее не просили другие? Не решались. Боялись, что далеко, как бы скот не попортил посевы, как бы батраки не растащили половину урожая. Ну а он не побоялся. Поселился средь поля и все уберег. Нельзя же хозяйничать, сидя в деревне. А может быть, им не нравится, что у него хорошие лошади? Пускай обзаведутся такими же. Только где им! Что они понимают в лошадях? Он ведь почти пятьдесят лет, заглядывая через плетень во двор Шаргачизмаша Сабо, слюнки глотал. Что за кони, что за быки красовались там! А когда к Сабо приезжали купцы, он через забор слышал, какие огромные деньги они платили за каждого породистого жеребца. У него сердце кровью обливалось всякий раз при виде пятерки коней Сабо, запряженных в одну повозку. С любой поклажей они мчались так, что только пыль столбом. Лошадей Шаргачизмаша Сабо ничто не могло остановить. В ту пору он тоже вздыхал: когда же и я заимею таких коней, хотя бы парочку! Теперь они у меня есть, и пусть вздыхает тот, у кого их нет.

Так говорил Шули Киш Варга, а самому все-таки было не по себе. Иногда он заходил к сельским коммунистам, но те встречали его холодно. Как ни лебезил он перед Иштваном Балогом, тот избегал его угодливого взгляда. Янош чувствовал, что молодежь, большей частью слушатели партийных школ (откуда только Балог их набрал!), относится к нему враждебно, высмеивает его. Есть еще в селе крестьянская партия, Янош и о ней не забывал. Но, черт его знает, говорят, что они заодно с коммунистами. К тому же здесь Андраш Рац, который его всегда презирал. Ему передавали, что однажды Рац сказал про него: «Порядочная дрянь этот Шули Варга!»

К «сельским хозяевам» Шули теперь не было хода. Правда, вернулся из лагеря Шаргачизмаш Сабо, единственный, кто знал его как облупленного, но он безвыходно сидел дома, в партийных делах не участвовал. А остальные подозрительно косились на Шули: свой он человек или просто соглядатай! Все эти переживания довели Яноша до того, что он стал посещать церковь. А ведь раньше он очень редко заглядывал туда: только по большим праздникам или на какую-нибудь свадьбу. Теперь же Шули скромно занимал место позади богатеев. Он даже подпевал, то есть тянул одни гласные а, о, и, е, потому что текстов не знал. И хотя молитвенник с проставленными на доске римскими цифрами пород ним, но Шули настолько забыл все, чему его учили в школе, что, пока он вспоминает да высчитывает, пению приходит конец. Ну да все равно: теперь он каждое воскресенье и каждый праздник в церкви, ибо считает, что господин священник прав, доказывая, что нет другой правды на земле, кроме божьей.

Шляпа у Шули, как и прежде, мятая, потому что руки его привыкли поминутно натягивать ее на голову все глубже и глубже; как всегда, он в летнее время спит во дворе или около хутора, но шляпа теперь уже не похожа на тряпку, потому что он не занашивает ее до последней степени. Жена и дети все еще одеты не лучше прежнего, но кто же в состоянии при такой дороговизне хорошо одеть целую ораву? Важнее приобрести новую повозку, сеялку, построить дом, свинарники, амбар для кукурузы, погреб для картошки и все необходимое в хозяйстве. Кроме того, хорошая одежда — лишний повод для зависти. Шули Киш Варга себе на уме: он не любит, когда по человеку видно, что он богатеет. Сейчас ему не очень-то по душе новые порядки. Шули притаился, притих, но обо всем осведомлен, во всем прекрасно разбирается.

«Будь, что будет, из переулка Варга я все-таки выбрался, а там поживем — увидим», — думает он, и, как ни поглощен хозяйством, делами, глаза и уши у него всегда настороже.

Перевод В. Байкова.