Венгерский рассказ

Иштван Чурка ПРЫЖКИ ЧЕРЕЗ КОСТЕР

Вернувшись утром с танцев домой, Жужика, не снимая нейлонового пальто, села прямо на лежанку.

— Ох и устала же я, — сказала она бабушке.

Высохшая старушка лет девяноста в короткой заплатанной сорочке сидела на краю лежанки и приглаживала свои белые волосы.

— Видать, от кавалеров отбоя не было, ни минутки на месте не стояла, — порадовалась она успеху внучки.

— Да уж верно! Из-за меня даже драка была.

— А кто дрался?

— Мишка Фако с Анталом Сабо.

— Вот безбожники…

— Обоих в полицию увели. До крови передрались.

— Пьяные небось были?

— Это все Антал Сабо. Напился и привязался к Фако из-за того, что Мишка прижал меня к себе, когда танцевали…

— Скажи-ка… — покачала головой бабушка.

— Правда, — рассмеялась Жужика. — Вот глупые!.. Дрались из-за меня…

— Так, внученька, испокон веков бывало. Мужики из-за нас всегда готовы друг другу в глотки вцепиться. В свое время из-за меня тоже Баньо Чикал с Янчи Надом схватился. Лет семьдесят с той поры минуло… А может, и больше… Бедняга Янчи. Над тогда даже зуб выплюнул. Тут, у ворот наших… Ох-ох-ох!

И, сидя на теплой лежанке, бабушка стала медленно, неторопливо рассказывать старую-престарую историю о том, как Баньо Чикал подрался из-за нее с Янчи Надом. Да, давненько это было…

В те времена большим праздником был на селе день летнего Ивана Купалы. На конец июня он приходился, а в канун праздника, в ночь под Ивана Купалу, загорались всегда яркие костры. После полудня парни собирались обычно на краю кладбища, где выгон начинался, выкапывали длинную, но неглубокую канаву. Наносили сухих сучьев. А ближе к вечеру, когда все было готово, приходили девушки. Все вместе веселой гурьбой с песнями шли в поле собирать цветы: полевую гвоздику, золототысячник, вьюнок с кладбищенской ограды. Парни выбирали себе девушек для танцев и прыжков через костер. Не со словами к ним обращались, а взглядами приглашали, цветами да песнями. Заведет, бывало, песню не сам парень, а приятель его и пропоет сначала имя друга, а потом и девушки. А у кого раньше зазноба была, тот цветы вместе с ней собирал.

Уже на поле, когда цветы рвали, видно было, что рассорятся Баньо Чикал с Янчи Надом. Оба возле нее увивались, возле Жужики, «бабушки» Жужики.

Баньо Чикал — дюжий, здоровый парень, любого в селе мог на лопатки уложить. Силу свою знал и расхаживал всегда гордо, спесиво, будто петух. Грудь выпятит, голову откинет, глядит на всех задиристо. У него и друзей-то настоящих не было, все только угождали ему да поддакивали, а он чванился, упивался лестью.

А Янчи Над, тот певун был. Ни один парень не умел так хорошо петь, как он. Стройный Янчи и в танцах первым был — и тут с ним никто сравниться не мог.

У Баньо Чикала зрачки были черные, колючие, а у Янчи глаза синие, улыбчатые, и никогда эти парни меж собой не дружили. Не знались даже. Баньо уважали в селе, льстили ему, а Янчи все любили.

И он первый пригласил Жужику танцевать, первый подошел к ней на посиделках. Баньо только недели за две до праздника заметил вдруг Жужику. Может, наскучила ему разгульная холостяцкая жизнь, захотелось пару себе подобрать. С Жужикой они соседи, ему легко было к ней подступиться. Янчи, тот на околице села жил с матерью-вдовой и двумя сестрами-малолетками, да и работы у него хватало.

Жужика и не подумала отваживать Баньо. Не такая это была девушка. Радовалась, что два кавалера у нее, с обоими любезничала.

Да, в то время глаза у Жужики, как звездочки, сверкали. Так и переливались цветами разными. То, глядишь, мягкие, карие, а повернет голову, тряхнет косами, и найдет солнечный лучик дорогу к ее глазам, замерцают они, зелеными станут, словно лист вьюнка, пронизанный полуденным солнцем.

А как лицо у нее менялось! То улыбчивое, с кокетливыми ямочками, то вдруг серьезно-грустное, и ямочки исчезают, разглаживаются. А походку как меняла! То идет, чуть покачиваясь, будто кошка, что в полдень лениво двор пересекает, то бедрами заиграет, заторопится, подпрыгивая, словно жеребенок, который вокруг матери скачет, то семенит, спотыкается нарочно, чтобы поддержал ее кто-нибудь. И голос ее по-разному звучал в ушах парней, когда она, глядя им прямо в глаза, краснея, «нет» говорила, и смеялась над ними, и язычок высовывала. Сколько жизни было тогда в Жужике! Так вся радостью и светилась!

Цветы она начала собирать вместе с Янчи Надом, но вскоре к ним Баньо Чикал приблизился. Янчи петь перестал, молча срывал золототысячник и отдавал Жужике. Казалось, горло у него пересохло и песня в нем застряла. Баньо сам ни одного цветка не сорвал, только ходил рядом как привязанный. И говорил мало. Иногда только обронит невзначай:

— Сегодня большой костер разложат, не всякий и перепрыгнет…

— Да что ты?

— Вот увидишь…

— Или о другом начнет:

— Прошлый год уложил я на лопатки Йошку Сигера, так он потом две недели кровать продавливал…

— Герой ты, да и только! — улыбнулась Жужика. — А вспомнил это к чему?

— Да так. — И первый на селе силач широко, насмешливо ухмыльнулся. Жестокая была у него ухмылка.

Бедняга Янчи Над его не боялся, но на оскорбления не отвечал. Знал, что конец все равно один — драться надо, и туго ему придется, ну да не беда, не тот молодец, кто бьет, а тот, кто сдачи дает. Жаль, конечно, что драки не избежать… Так бы им хорошо было с Жужикой! Янчи терпеть не мог драк, не для того он был создан.

Многие заметили, неладное что-то происходит между парнями, шептаться начали, переговариваться, но продолжали рвать цветы и по полю бегать — каждый своей песней занят был, тут не до соперников.

Уже смеркалось, когда передники девушек наполнились цветами. Все повернули обратно. Дошли до выкопанной канавы, уселись вокруг, снова пели, а когда над холмом засиял лунный свет, парни принесли из села горящие угли и разожгли костер.

И тогда все вместе затянули песню летнего Ивана Купалы. Хором, как в церкви:

Летела песня по полям, над кладбищем, доносилась, быть может, до самых гор. И в грустных ее переливах, и в стремительных взлетах таилась жажда любви многих юных сердец.

А когда песня эта слетела последним вздохом с уст и пламя костра рассеяло колеблющиеся тени по кладбищу, девушки выбрали из букетов гвоздики, подержали их над костром. Есть поверье, что цветок, опаленный на костре в ночь под Ивана Купалу, оберегает от звона в ушах и от зубной боли. Окуренные, сразу увядшие цветы поделили между собой парни и девушки. И снова уселись парами плести венки при свете костра. Какие же без венков прыжки через костер!

Рядом с Жужикой снова двое кавалеров было, но теперь все больше Баньо показать себя старался. Янчи Над, казалось, в песне грусть свою излил. Баньо опять задираться начал.

— Не хватит цветов на венок-то…

— Мне хватит. Не для тебя ведь венок.

— И для тебя мало…

— Для меня в самый раз!

Потом Баньо к Янчи пристал:

— А ты с кем прыгать будешь?

— С кем захочу, с тем и прыгну.

— С кем же ты хочешь?

— Это мое дело.

Девушки сплели венки, но на головы их пока не надевали. Ферко Феруш заиграл на гармонике. Да так лихо грянул, что хочешь не хочешь, а ноги сами в пляс пустились. И пошли плясать парочки! Один Янчи Над сидеть остался. Жужику Баньо увел.

Танцевали на лугу чардаш. Казалось, танцоры сливаются воедино с землей, полем, а топот ног и плывущая в воздухе мелодия чардаша замирают в лунной ночи. Тишина кладбища, которую можно вспугнуть, аромат поля, который можно впитать, — все, казалось, было отдано молодым, а они дарили друг другу, земле, природе, переживавшей весенне-летнее равноденствие, песни своих душ, поцелуи и жажду любви.

Танцуя, Баньо Чикал подвел Жужику к костру. Сучья полыхали жарким огнем, прыгать было еще рано. Отливающие желтизной толстые языки пламени врывались в ночь, освещая дерзкое лицо Баньо. Он сильно прижал девушку к себе, она даже дохнуть не могла.

— Давай прыгнем?

— Рано, пламя еще высокое.

— А я хочу сейчас!

— Сначала песню надо спеть…

— Подумаешь, мы и без песни прыгнем!

— Я не буду…

— Ах, не будешь? — Парень подхватил Жужику.

— Ой, господи!..

Удержать Баньо было уже невозможно. Он разбежался и, вероятно, пролетел бы над костром, но Жужика, как ни была легка, все же потянула его вниз. Он выпустил из рук девушку, и она упала, покатилась по другую сторону костра, но сам Баньо угодил прямо в огонь, потерял равновесие и рукой схватился за раскаленные угли. На нем загорелись волосы, штаны, пламя даже сапоги охватило. С искаженным лицом несчастный выскочил из костра и со стонами и оханьем бросился на траву.

Все обступили Баньо и глядели, как он мучается, пока наконец один из парней не опомнился, вдавил его голову в кучу мягкой земли от вырытой канавы, стянул с него сапоги и штаны.

Долго лежал на земле самый сильный в селе парень.

— Огонь, он и есть огонь…

— А все потому, что ждать не захотел…

— Вот бедолага, — говорили вокруг. Чуть погодя двое парней подняли его на ноги.

— Оставьте меня, оставьте… Ох, помираю… Господи!.. — стонал Баньо Чикал.

Ему помогли добраться до дому.

Некоторое время над случившимся судачили, расспрашивали Жужику, которая только испугом отделалась.

— Он как схватит меня, как перебросит… Я не хотела, — повторяла она всем и каждому. — Мы ведь даже и не пели перед прыжками…

— Ничего, оклемается, — сказал Ферко Феруш и снова заиграл. Далеко разносилась грустная мелодия, никто ему не подпевал.

А Янчи Над все сидел на стволе дерева. Жужика подошла к нему.

— Иди, иди к нему… отхаживай…

— Я не хотела…

— А уж я и подавно.

Парни больше не подкладывали в огонь сучьев, пламя медленно затухало. Мелодия Ферко томно кружилась над полем. Жужика, присев с другой стороны на ствол, вертела в руках венок. Все приумолкли, словно кладбищенским духом повеяло, словно дыханием зимы потянуло, и оно заморозило, погрузило в оцепенение парней и девушек, которые собрались прыгать из весны в лето.

Но разве можно долго сдерживать кипение молодой крови!

Постепенно парни стали вполголоса подпевать под тихую музыку Ферко Феруша.

Янчи сидел, смотрел на костер, потом вдруг хлопнул себя по коленям и гикнул:

— А ну давай веселей!

Повторять ему не пришлось. Воздух зазвенел от громкого ритма, и Янчи пустился плясать-выплясывать один, будто горечь в танце изливал. Крутился, прыгал, сапогами пристукивал, лилась его песня, чистая, как лунный свет, и все это заглушало жалобу огня, нарушало тишину кладбища. Загрустившие было парни и девушки снова разошлись, развеселились.

А Янчи притопнул еще разок, потом остановился и затянул песню, которую поют перед прыжками:

Парень, чье имя звучало в песне, шел к костру, песня неслась дальше, подхватывала имя девушки, она подходила к парню, он брал ее за руку, и оба вместе перепрыгивали через пламя. Прыгнуть надо было так, чтобы пламя обязательно коснулось молодых людей — это охранит их от бесплодия.

По поверью, костер в ночь под Ивана Купалу приносит урожай, оберегает леса от пожаров, а человек, которого коснется пламя, очищается в нем и из весны вступает в лето, а там уж и до полного созревания рукой подать. Пламя Ивана Купалы весну опаляет в лето, помогает созревать первинке, дарует благодать полям и благословляет женское лоно. Добрый Иван Купала превращает зеленые посевы в золотые колосья…

Потом Янчи Над завел другую песню:

И тут Жужика вдруг заметила, что кто-то чужой стоит у дороги на краю кладбища. Она узнала его. Это был сын господина нотариуса, студент Жига. Он учился в Пеште и только вчера приехал домой на каникулы. Лето он всегда проводил у отца и расхаживал обычно по селу важный, как павлин. Еще бы, он ведь единственный в селе студент, как тут да не загордиться!

Стройный, кудрявый, черноволосый Жига шапочку всегда носил набекрень. Как и сейчас. На ногах у него полуботинки, ступает он легко, прохаживается взад и вперед, издали наблюдая за прыжками.

«Господи, хоть бы он подошел ко мне и позвал прыгнуть!» — подумала Жужика.

Молодой человек не торопясь, медленно, с достоинством приближался к костру. Он остановился перед Жужикой. Улыбнулся с оттенком превосходства, словно говоря: продолжайте забавляться, а я на вас погляжу.

Все его заметили, замешкались, но Янчи продолжал петь, и тем, чьи имена называли в песне, пришлось прыгать.

А студент Жига сел на ствол дерева и слегка кивнул Жужике.

— А вы почему не прыгаете? — спросил он немного погодя.

Жужика покраснела.

Студент был рад, что рядом с девушкой никого не было. Он давно заметил ее — будет с кем время на каникулах провести. Еще в прошлом году внимание на нее обратил, но тогда она совсем ребенком была. А теперь стала взрослой девушкой и самая хорошенькая в селе.

— У вас нет партнера? — продолжал он расспрашивать, но Жужика в ответ только краснела. Находчивая и колючая с Баньо и Янчи, сейчас она растерялась, не знала, что отвечать.

Янчи Над, который стоял у костра, увидел их рядом. Горько у него на душе стало: и этот меня обошел!

И нарочно, будто себе на зло, пропел имя Жиги вместе с Жужиным.

Однако студент к костру не пошел.

— Прошу прощения, я только поглядеть хотел, — сказал он, не вставая с дерева. И тихо, только для Жужики, добавил: — До чего ж это наивно!

Скрестив ноги и опершись руками о ствол, он красовался перед всеми в позе этакого барина.

Девушки и парни притихли. Уже почти все пары прыгнули, и теперь должна была начаться самая приятная часть праздника: танцы до полуночи и поцелуи в темноте, куда не доходил свет от костра.

Но оставались Янчи с Жужикой, они еще не прыгали, и Ферко Феруш завел песню. Пропел имя Янчи, потом Жужики. Девушка продолжала сидеть.

— Идите, идите, — подбодрил ее студент. — Только осторожнее, в огонь не упадите!

Жужика неожиданно побежала к костру, схватила Янчи за руку и чуть ли не силой перетащила через костер. И сразу вернулась на старое место. Села одна, съежилась, словно ни с кем не хотела вместе быть.

Что ж поделаешь, коли так, подумали остальные. И танцы начались. А Янчи растянулся на животе подле костра и смотрел на гаснущие угли.

Жига что-то зашептал девушке на ушко. Сначала о костре, о прыжках.

— Языческий обряд, суеверие. Образованный человек в это не верит. Знаете, в древности венграм достижения науки не были известны, вот они и придумывали всякую чепуху, от которой будто бы урожай богаче станет. Верили, что, если окурят себя, от бесплодия будут избавлены. Вы ведь тоже так думаете, знаю. В детстве и я прыгал через костер, вы тогда совсем крошкой были. Суеверие все это! Зачатие — дело индивидуальное, повлиять на него нельзя, а урожай от погоды зависит. И от упорства, прилежания. Чем лучше землю обработаешь, тем больше урожай будет. Разве не правда? Ну, пошли потанцуем…

— А это не суеверие?

— Если и суеверие, то приятное…

И студент повел Жужику танцевать, а она так рада была, так ему благодарна! И хотя Жига не умел кружиться, как Янчи, личико Жужики сияло, и она поглядывала на других девушек с видом победительницы…

В полночь танцы кончились, девушки собрались идти по домам. Парням еще нужно было погасить огонь. Нечего костру до утра тлеть — так сельские власти распорядились, чтобы пожара не вышло.

— Встретимся завтра? — спросил Жига, когда Жужика собралась уходить.

— Не знаю.

Ни Баньо, ни Янчи никогда не спрашивали у нее об этом. Да и можно ли на празднике не встретиться? Разве если не захочешь.

— Зато я знаю. Приходите сюда завтра днем. Я буду ждать. Хорошо?

— Да нельзя…

— Захотите — и можно будет! — Студент засмеялся, уверенный в успехе.

Девушки, тихонько напевая, пошли в село по дороге вдоль кладбища. И Жужика с ними. Парни начали забрасывать угли землей.

Жига побрел домой один. Он был в хорошем настроении, мурлыкал веселую песенку.

Когда Жужика подошла к дому, она сняла с головы венок и забросила его на крышу. Если к утру его кто-нибудь снимет оттуда, значит, она выйдет замуж. А не снимет — в девках останется. Ох, и позор будет, если венок никто не снимет! Ну, из троих-то один наверняка на крышу полезет!

Янчи скоро распрощался с парнями. Идти ему было недалеко, жил он у кладбища на околице, но сейчас печальный и расстроенный парень спешил к дому Жужики. «Надо венок снять, а то позору не оберется».

С улицы в лунном свете он увидел на соломенной крыше венок. Вынул из кармана завернутое в лист лопуха сало, кинул его в сад, чтобы собака не лаяла. Схватив кусок в зубы, пес пули отошел подальше за дом. Янчи ухватился за изгородь, спрыгнул в сад. Поднял чердачную лестницу, лежавшую позади дома, подтащил ее поближе, прислонил к навесу и полез. Венок лежал далеко от края крыши, пришлось еще подтянуться, чтобы достать его.

— А я, приятель, и без лестницы справлюсь, — произнес кто-то сзади него.

Это был Баньо. Голова и рука у него были перевязаны, он с трудом держался на раненых ногах.

Янчи с венком в руках спустился с лестницы, отнес ее на место и перепрыгнул через плетень на улицу.

Пришлось подойти к Баньо, Янчи знал, зачем тот пришел.

Они глядели друг на друга в упор, говорить было не о чем — так уж повелось.

— Отложим, приятель, ты сейчас еле на ногах стоишь.

— А тебе все равно врежу!

— Ну что ж! Бей!

И Баньо ударил. Его знаменитая левая рука была обожжена, он размахнулся правой. Тогда-то и выплюнул свой зуб бедный Янчи. Позволил больному ударить первому.

Из окна на них смотрела Жужика. Она чувствовала, знала, что так будет. По справедливости она должна достаться победителю, но завтра Жужика — что бы там ни было! — пойдет гулять со студентом… Какой умный этот Жига… Как интересно с ним разговаривать… Девушка сердилась на драчунов.

Не тот молодец, кто бьет, а тот, кто сдачи дает. Первый удар Янчи выдержал. Но, когда Баньо снова кинулся на него, Янчи не захотел терять девушку. Он обхватил Баньо у пояса, и они изо всех сил сжали друг друга. У Баньо очень болели обожженные ноги, долго он выдержать не смог. Упал прямо в пыль.

— Ты сам этого захотел, — сказал Янчи и ушел.

Так подрались Баньо Чикал с Янчи Надом. А на другое утро на поле снова толпился народ, парни и девушки пришли на околицу разряженные, вели с собой коров, украшенных лентами и букетами цветов, которые раскачивались у них на рогах. Пусть увидит Иван Купала, как его уважают, пусть одарит всех и всё благодатным своим теплом, приносящим изобилие.

А днем Жужика встретилась с Жигой, и он принес ей шоколад.

— Вот так-то, внученька, — закончила бабушка с глубоким вздохом. — В свое время и из-за меня парни дрались…

Хотелось Жужике поподробней расспросить бабушку, но неловко было. А девушку сейчас больше всего студенты интересовали. Какие они бывают, как ведут себя. На балу она ведь тоже драчунов только поддразнивала. Ни один из них сердца ее не затронул.

Но вчера вечером пригласил ее танцевать один юноша, которого раньше она в селе не видела. Сказал, что студент, учится в университете и приехал в село на несколько дней. А когда Мишку Фако с Анталом Сабо увел полицейский, светловолосый студент только с Жужикой и танцевал. Лицо его было гладко выбрито, большие белые зубы блестели, когда он смеялся, подбородок широкий, на крепкой шее яркий синий галстук. Все так и глазели на высокого, стройного, интересного парня. Звали его Ференцем Мюллером, и он уговорил Жужику встретиться сегодня днем в кондитерской.

Хорошо бы узнать у бабушки, как у нее тогда дела дальше пошли с Жигой этим… Но спросить она не осмеливалась. А вдруг все плохо сложилось?

Днем она отправилась в единственную в селе кондитерскую, открытую год назад. Юноша уже ждал ее и, как только Жужика села с ним рядом, заказал мороженое. Улыбнулся он очень ласково.

— Как вам спалось?

— Спасибо, хорошо.

— А что снилось?

— Ничего.

— А как там драчуны?

— Ничего не знаю о них.

— А я одного утром на улице встретил. Глядеть страшно: синий весь, опухший. В чем только человеческая глупость не проявляется — смех, да и только!

Некоторое время они ели мороженое и молчали.

— Чем вы у нас занимаетесь?

— Да так, ищу кое-что.

— Уж не клад ли?

— Нет, не клад. Обряд один старинный. Как вам сказать… Устраивали раньше прыжки через костер. К сожалению, пока я не смог найти какого-нибудь старого человека, который бы мне рассказал об этом обычае. А обряд был очень красивый. Он мне для университетского диплома нужен…

Жужика подумала, что бабушка могла бы ему помочь. Сказать ему? Но тогда он придет к ним… Нет, нельзя, чтобы он увидел, как они живут. А то он писать ей не станет, когда в Пешт вернется… Если не увидит, может, и напишет — на ней и сейчас модное нейлоновое пальто!.. Обязательно написать должен, вон как в глаза ей глядит… Мало ли в селе стариков, расскажут ему об этом старинном обряде, обойдется и без бабушки.

— Да, — вздохнул юноша. — Прыжки через костер… Придется, видно, другую тему выбрать… Жизнь давно тот костер перепрыгнула… Ну как, вкусное мороженое?

— Вкусное, — улыбнулась Жужика.

Солнце заглянуло в окна кондитерской, заиграло на встретившихся на скатерти руках — белой и смуглой…

Жужика, посасывая, ела мороженое, подхватывая его маленькой лопаточкой. «Хорошо бы он пообещал написать! — думала она. — Мы могли бы целый год переписываться. Как бы подруги мне завидовали! Я им только конверты показывала бы. И если он очень хорошо напишет… Наверное, он умеет хорошо писать».

Фери Мюллер смотрел на нее, немного по-отечески улыбаясь, и вспоминал свою пештскую невесту. Потом взял загорелую руку Жужики.

— У вас красивая рука, — сказал он.

— У меня? С чего ей быть красивой? Не от мотыги ли?

— А почему бы и нет? Труд облагораживает!

Девушке очень хотелось, чтобы он обратил внимание не на руку, а на ее модное нейлоновое пальто.

Они ели мороженое, и юноша улыбался. Все время улыбался…

Перевод Е. Тумаркиной.