Венгерский рассказ

Шандор Гергей ЖУЖА

Дверь на лестничную площадку приоткрылась, однако проникший в кухню свет сразу померк, и на застекленную часть кухонной двери, занавешенную ситцем, легла тень. Жужа приподняла занавеску. На пороге стоял высокий черноволосый человек. Под мышкой он держал сверток в коричневой бумаге.

— Зайдите, пожалуйста, попозже, — сказала девочка. Незнакомец не двинулся с места. Тогда она сердито пробурчала: — Все равно я никого не пущу, раз мамы нет дома.

Однако она тут же пожалела, что так неучтиво обошлась с пришельцем. Дяденька, возможно, принес белье в стирку и просто не знает, что от незнакомых людей мама не берет работы. Очень надо! Ведь попадаются и такие, что по три-четыре недели не приходят за чистым бельем, а значит, и деньги, истраченные на мыло, крахмал, уголь, и труды неизвестно когда возместятся…

Девочка снова приподняла занавеску. Незнакомец сидел перед дверью на каменной приступке, у него было очень грустное лицо…

— Где это так долго мама запропастилась? — проворчала себе под пос Жужа. — Вот уже час прошел, как она понесла выглаженное белье в дом мясника.

Но вдруг мужчина вскочил с места. Глаза у него засияли, как фонари в темноте. И тотчас же девочка услышала громкий крик матери. Жужа подбежала к плите, вытащила из-под нее утюг, схватила его обеими руками и бросилась с ним на помощь к матери. Правда, чтобы повернуть ключ в замочной скважине и открыть дверь, ей пришлось положить на пол свою тяжелую ношу…

На площадке перед дверью лежало много небольших бумажных кульков. Из одного торчала колбаса. Жужа, опешив, смотрела на мать, которая, припав к плечу незнакомого дяденьки, плакала навзрыд. Незнакомец в помятой одежде потянулся к Жуже.

— Доченька… — сказал он. — Ты не узнаешь меня? Своего папу? — И взял Жужу на руки.

Девочка задрожала и тоже прильнула к плечу пришельца.

Потом они подняли кульки и вошли в квартиру. В комнате на соломенном тюфяке, покрытом темно-красным одеялом, спал, лежа на животике, маленький брат Жужи. Отец с порога посмотрел на него. Потом обвел взглядом ветхий диван, раскрытую корзину, в которой хранилось белье.

— Когда тебя забрали, я полгода ничего не могла делать, только плакала, — проговорила мать. — Тогда-то мы и проели нашу хорошую мебель и одежду. Но зато потом я научилась работать.

— Знаю, — сказал отец. — Ты даже помогала нашим.

Проснулся малыш.

— Дядя шпик? — спросил он и недружелюбно уставился на незнакомого мужчину.

Отец рассмеялся и поднял его на руки. Мать нагрела воды и налила в большой таз. Отец сбросил с себя пиджак, рубашку, наклонился над тазом, и мать стала намыливать спину отца. Вдруг она замерла с мочалкой в руках.

— Смотрите, — повернулась она к детям, которые, как зачарованные, глядели на неожиданно объявившегося отца. — Сюда смотрите! — воскликнула она ожесточенно и показала на следы шрамов, белеющие на спине отца. — Не забудьте этого… Негодяи били его… Били вашего отца!

После работы пришли соседи. Соседка плакала, а ее муж обнял отца.

— Будь они прокляты… Они поплатятся за это… — сказал он сдавленным голосом и многозначительно посмотрел на отца.

Проснувшись утром, Жужа нашла мать во дворе склонившейся над корытом.

— А где папа? — спросила она у матери.

— Пошел в Пешт искать работу.

Когда днем дети вернулись из школы, они были поражены необычными звуками: мама пела. Она развешивала белье на чердаке и пела. Пела! Потом она спустилась по лестнице. Обычно бледное лицо ее было сейчас розовым. Большие голубые глаза сияли.

— Мамочка, — прошептала Жужа, — ты сейчас какая-то другая!

— Какая другая? — спросила мать удивленно.

— Красивая, — запинаясь, проговорила восхищенная девочка. — Очень красивая.

К вечеру вернулся отец. Он не нашел работы. Ведь таких, как он, было много. Правда, отцу мешала устроиться какая-то особенная причина… Жужа глубоко и равномерно дышала, притворяясь спящей, а сама прислушивалась к тихому разговору родителей, лежащих на соломенном тюфяке. Они говорили о каком-то черном списке. Фабриканты составляют его на тех, кто не угодничает перед ними. Тот, кто попал в этот список, не сможет получить работу на заводе.

На следующий день отец пошел в суконную лавку. Его спросили, почему он, слесарь по котлам, хочет поступить в лавку подсобным рабочим.

— Не то что хочу, — ответил отец, — а приходится. По моей специальности нет работы.

Его попросили подождать на улице. Через час его позвали и сообщили, что о нем навели справки и что они не нуждаются в услугах коммунистов…

— Это значит, что я нигде не найду работы, кроме как у Советов, — объяснил в тот вечер матери отец.

— Тс-с, — одернула его мать, и Жужа поняла, что о Советах говорить опасно.

Через несколько дней — дело было уже за полночь — постучали в окно. Отец пошел открывать. В комнату вошел незнакомый человек с птичьей головой.

— Да-а, живете вы точно цыгане, — сказал он, осмотревшись. — И русские рубли не помогают, да? — И он ехидно рассмеялся.

Жужу словно обожгло: когда-то где-то она уже слышала этот скрипучий голос.

— А это не ваше дело, как мы живем, — сердито ответил отец.

— Не возражайте, — прокаркал посетитель и злобно стукнул своей тростью о пол. — Советую не устраивать спектакля!

Жужа присела на диване. Теперь она уже вспомнила: этот человек пять лет назад увел ее отца. Когда мать плакала в ту ночь, он и ей сказал: «Не устраивайте спектакля!»

Этот противный человек приходил и после. И всегда ночью и в разное время. Не здоровался, ничего не говорил, обшаривал взглядом комнату и уходил. Отец объяснил, что он после десяти часов вечера обязан быть дома и этот тип приходит для того, чтобы проверить, соблюдает ли он это требование.

Однажды вечером отец не вернулся домой. Напрасно ждали его и на другой день. Мать сказала, что он, наверное, ищет работу.

— Работу? — переспросила Жужа. — Так ведь он в черном списке. Где же он сможет устроиться?

— Может быть, в провинции, в деревне найдет работу.

— Но папа сказал: нигде… только в Советах.

— Жужа! — испуганно воскликнула мать. — Чтоб ты больше никогда этого не произносила.

— Не буду, мама, никогда больше не буду, — пообещала Жужа. — Никогда.

Явился человек с птичьей головой и спросил об отце. Мать коротко ответила:

— Работу ищет.

— Где? Такой субъект нигде не получит работы. — Так как мать не отвечала, он уставился на нее злобным взглядом. — Эй, слушайте, уж не в Советы ли он удрал?

Его сопровождали два человека. Эти не разговаривали. У них даже глаза были неподвижными, как у рыб. Они подняли соломенный тюфяк и долго трясли его, потом хотели согнать с дивана детей.

— Мне шпик не может приказывать, — сказал братишка, перевернувшись на живот.

Два человека с рыбьими глазами и их начальник опрокинули диван. Мальчик заорал, шлепнувшись на пол.

— Люди вы или нет? — крикнула им из угла мать. Еще никогда у нее не было такого голоса, такого дрожащего и хриплого…

— Мой папа еще покажет вам! — крикнул запальчиво мальчик.

Два шпика стали рыться в пружинах опрокинутого дивана. Третий подошел к матери.

— Сейчас же говори, где твой муж? — заорал он.

Мать повернулась к нему спиной и молчала.

Осенью мать перенесла корыто со двора на кухню. Теперь она работала меньше, чем летом, потому что белье сохло медленнее, да и места на чердаке было мало. Лучших своих клиентов она лишилась — семей мясника и галантерейщика. В этих домах ей сказали: полиция недовольна тем, что на них работает коммунистка. Жужа очень удивилась этому: разве и мама коммунистка? Но она не говорила с ней об этом, так как знала, что про эти вещи говорить нельзя…

На улицах уже лежал снег, когда неожиданно ей повстречался шпик с птичьей головой. Жужа несколько месяцев не видела его. А сейчас этот отвратительный тип вырос перед ней как из-под земли, сорвал у нее со спины ранец, вытащил из него учебники и тетради и стал рыться в них.

— Дяденька, мы опоздаем в школу, — взмолилась Жужа.

— Это шпик, а не дяденька, — одернул ее братишка.

— Я тебе уши оборву, — прошипел шпик и потянулся к мальчику, но тут же, взвизгнув, отдернул руку, потому что мальчик укусил его за палец.

— Ах ты паршивец!.. — заорал шпик и схватил мальчика за шиворот. — Я тебе покажу, как кусаться!

Около них начали останавливаться прохожие. Спрыгивали даже с трамвая и бежали к ним.

— Шпик… Нужно пришибить его, — громко заметил кто-то.

— Надо выпустить из него кишки, — добавил другой.

— Не устраивайте спектакля! — огрызнулся шпик и вытащил пистолет.

Через две недели Жужа вместе с матерью отвозила выстиранное белье в дом господина чиновника. Едва они вошли в переднюю, как за ними в дверях появился все тот же шпик. Правой рукой, указательный палец которой был забинтован, он отвернул лацкан своего зимнего пальто и показал какой-то жестяной жетон.

— Государственная полиция, — сказал он чиновнику и его жене, которые с ужасом взирали на то, как шпик разбрасывал свежевыглаженное белье.

— Я искал коммунистические листовки… Красные обычно прячут их в выглаженном белье, — объяснил он, уходя.

Чиновник и его жена отсчитали деньги за стирку и глажку, а потом выставили Жужу с матерью за дверь.

— Чтоб вашего духу здесь больше не было! — кричал чиновник. — Слышите? Чтоб духу вашего не было!

— Они хотят взять нас измором… Ну нет! Этого им не дождаться. Больше мы не станем бросаться под трамвай, — сказала мать, когда они вышли на улицу. Она высоко подняла голову, словно давая обет кому-то невидимому, кто стоял на крыше дома. — Этого им не дождаться!

Жужа помнила, а может быть, уже и не помнила, а это осталось в ее памяти по рассказам матери, как пять лет назад они втроем легли на трамвайные рельсы… При этом страшном воспоминании ее бросило в дрожь, словно она попала в холодную, нетопленую комнату. Впрочем, мама не топила уже и в кухне. Она продала плиту и перестала дома стирать. Молоко по утрам мама кипятила на спиртовке; на ней же подогревала застывшую еду, которую она по вечерам приносила с работы.

Жуже стоило только заглянуть в кастрюльку, и она уже знала, стирала мать или работала на кухне, откуда принесен этот суп или овощное пюре. Если мать приходила со стирки, то еда была пропитана запахом прачечной, как и сама мать, да, кроме того, в эти дни мать казалась особенно усталой.

Последнее время от нее все реже и реже исходил этот запах. Однако из дому мать все же уходила — вроде бы на работу. Иногда она уходила даже вечером, предварительно подогрев и поставив на стол еду детям.

— Когда покушаете и выучите уроки, ложитесь спать, — говорила она. — Меня не дожидайтесь.

Как-то, моя посуду, Жужа мысленно представила путь матери ночью… Но тут братишка сонливо начал канючить:

— Ну давай сделаем уроки и ляжем спать…

Жужа склонилась над его тетрадкой по арифметике, но мысленно снова и снова возвращалась к матери. В школе девочки, потупив глаза и содрогаясь от ужаса, говорили о том, что есть женщины, которые по ночам просят на улице деньги у незнакомых мужчин и… От одной этой мысли у Жужи началась нервная икота. Братишка удивленно посмотрел на нее.

— Да брось ты, — дружелюбно сказал он. — Хватит уж тебе.

Ей хотелось дождаться матери, но напрасно она боролась со сном… Утром она проснулась оттого, что брат, фыркая, мылся, а комната наполнилась сладковатым запахом кипящего молока.

Мать стояла у подоконника и следила за спиртовкой. Жужа сбросила с себя одеяло и кинулась в кухню за ведром: ее обязанностью было рано утром, когда у колонки еще не стояла большая очередь, приносить воду. Однако мать опередила ее: ведро уже стояло, наполненное чистой водой.

— Я проспала, — оправдываясь, произнесла Жужа. — В следующий раз принесу воду с вечера.

— Ты не заболела ли? — спросила мать и внимательно посмотрела в лицо дочери. Девочка не отвечала. Мать взяла ее за подбородок. Из-под опущенных ресниц Жужи катились слезы. Мать утерла их и погладила девочку по заплаканному лицу.

Но вскоре Жужа уже радостно улыбалась: девочки рассказывали также, что те женщины, которые стоят на углу улицы, пьют палинку, а от матери не пахло палинкой.

На уроке учительница дважды обращалась к Жуже.

— Что с тобой? — спрашивала она и склонялась над ней. — Ты ведь у нас не только гордость третьего класса, но и всей школы, а сегодня ты не слушаешь.

— Моя мама… — наконец вырвалось с болью у Жужи, но она тут же подавила свой порыв, желание излить свое горе; ведь не может же она сказать чужому человеку о том, что ее мать где-то ходит по ночам. — Я потому такая рассеянная, — проговорила она, отвернувшись, — что моя мама сейчас без работы…

И в этот день мать вернулась домой поздно вечером. От нее исходил запах прачечной, и она принесла с собой густой мясной суп и капустные котлеты, обильно политые жиром.

Братишка с полным ртом рассказывал:

— Вся школа ржет… — И только после недоуменного вопроса матери он пояснил: — Потому ржет вся школа, что Жужа целый день ревет, как корова…

— Жужа, это правда? — спросила мать.

Жужа кивнула и, не говоря ни слова, легла спать. Мать подсела к ней и взяла ее за руку. Это было так приятно… И когда мать на мгновение прислонила к ней свое печальное лицо, Жужа, радостная и счастливая, вдохнула запах прачечной, которым были пропитаны ее волосы.

Ночью тихо щелкнул ключ в дверном замке, Жужа проснулась. Электрический фонарь на улице уже не горел. В полночь его обычно гасили… Мать только что вернулась домой. Она неслышно раздевалась, сидя на своем тюфяке. Вскоре она уснула. Тогда Жужа осторожно соскочила с дивана и прокралась к матери. Вздох облегчения вырвался из ее груди; она не почувствовала запаха палинки. Сейчас даже сильнее, чем вечером, чувствовался запах прачечной. Девочка вернулась на свое место. Пока она ходила «на разведку», братишка завладел всем узким диваном.

«Мама бы вполне на нем уместилась, — подумала она. — А нам с братом удобно было бы на большом тюфяке. Да что я, нельзя! — тотчас же спохватилась она. — Ведь в любое время может постучать в окошко папа, а может быть, даже не постучит. Может быть, мама затем и уходит каждый вечер, чтобы встретить отца у ворот и сказать ему, что он может прийти, — этого противного шпика нету поблизости…»

На другой день вечером мать зашла к соседям. Жужа, одетая, прилегла к посапывающему братишке. Скоро мать вернулась, надела пальто, и Жужа сквозь полуопущенные ресницы видела, как она долго смотрела на них, потом погасила свет и осторожно вышла.

Жужа встала; на кухонном окне она нашла ключ от квартиры.

Грязь уже подсохла на улице, и Жужа шла по утоптанной дорожке, мягко ступая, будто по резиновому настилу. Мать была уже далеко. У фонарного столба она свернула в первую улицу. Здесь было темно, и Жужа, прижимаясь к стенам домов, кралась за ней. Внезапно она отчетливо услышала, что на противоположной стороне улицы кто-то шагает в том же направлении.

Она остановилась. Незнакомец на той стороне тоже, казалось, замедлил шаги. Теперь Жужа была уже уверена в том, что этот противный шпик идет вслед за матерью. Она заспешила. Улица кончилась, и девочка шла по изрытому полю. Она часто бывала здесь с братишкой и с другими ребятами с улицы. Сюда из Пешта сотнями приезжали телеги и сбрасывали мусор. И в свежем мусоре интересно было копаться, пока он не слипся и не затвердел от дождя и ледяного ветра; сейчас из него легко еще можно было выудить кусок железа, тряпье, кости и даже несгоревший уголь. Но зачем мать идет сюда ночью?

Как на одинокое дерево, наткнулась Жужа на мать, которая, остановившись, поджидала спешившую за ней дочь. Мать наклонилась к девочке.

— Жужика, — она прижала дочь к себе, — ты зачем пошла за мной?

— Мама, за тобой шел шпик… шпик, — лихорадочно шептала Жужа. Она задрожала, потому что к ним быстрыми шагами приближался таинственный человек. Молча он прошел мимо них. — Это не шпик, — удивленно проговорила Жужа. — Я узнала его по походке, это наш сосед.

— Это не он, ты поняла меня? — резко сказала мать с непривычной твердостью в голосе. — Поняла? Не он!

— Не он, — послушно повторила Жужа.

Мать помолчала, потом наконец тихо заговорила:

— Ах, Жужика, Жужика, ты очень плохо сделала, что пошла за мной.

— Не сердись, мама. В школе девочки рассказывают, что есть такие женщины, которые выходят на улицу, чтобы просить денег у мужчин…

— И ты поэтому пошла за мной? Ты… — И мать в каком-то испуге невольно оттолкнула от себя девочку. Однако немного погодя она вновь заговорила. — Жужика, я не такая. Я очень люблю тебя и твоего братишку и каждый день жду возвращения папы. Ты мне веришь?

— Верю, мама.

Мать взяла за руку дочь, и они, тяжело дыша, поднялись на холм. Потом осторожно стали спускаться вниз. Вскоре откуда-то из-под земли до их слуха стали долетать голоса. Жужа знала, что впереди глубокая яма. Даже не яма, а настоящая шахта, куда днем спускаются с ручными тележками и мешками и вывозят оттуда кокс.

— Нужно спешить, — прошептала мать.

— Иди за мной, — сказала девочка.

Держа мать за руку, Жужа осторожно спускалась по вязкой тропинке. Она много кокса наберет вместе с мамой и никогда больше не будет пускать ее одну…

В шахте, наверно, было много людей. Но никто не копал кокса. Некоторые курили, но огоньков от сигарет не было видно, только кольца дыма тянулись кверху. В темноте Жужа наткнулась на кого-то — это был человек в брюках. Жужа сделала шаг в сторону: и там стоял мужчина.

На голову ей легла мужская рука. И тотчас же совсем рядом с ней раздался тихий мужской голос:

— Начнем, товарищи…

Жужа тихонько вскрикнула, но тут же испуганно зажала рот рукой, чтобы с губ не сорвался радостный возглас: «Товарищ…» Еще летом, когда отец был дома, Жужа изредка просыпалась и прислушивалась к разговору родителей. Она слышала, как отец приглушенным голосом повторял матери: «Хорошо, родная… товарищ ты мой…»

Это слово было таким же запретным, как и слово «Советы». А здесь его произносят вслух, как произносил дома отец.

— Папа, где ты? — прошептала Жужа и, свернувшись калачиком у ног матери, радостно всхлипнула несколько раз и заснула, как дома.

Перевод О. Громова.