Венгерский рассказ

Карой Сакони В ЧУЖОМ ДОМЕ

Такие дома показывают в английских кинофильмах — массивные, крепкие, с коринфскими колоннами по обе стороны от подъезда, с фронтоном и номером на фронтоне: нарисованная на хрустальном стекле восьмерка, вечером освещенная уличным фонарем, горит, словно кошачий глаз.

Маленький грузовик ловко подкатил к дому и остановился так, что задний борт пришелся как раз у подъезда. Из кабины тотчас выпрыгнул шофер, спросил:

— Помочь?

Но не успел я и рта раскрыть, как ребята уже отказались от его услуг.

— Согласись, так потом сотню заломит на вино, — сквозь зубы процедил Нанди.

Мы спрыгнули на тротуар. Регина выбралась из кабины и пошла в дом предупредить хозяев, что мы приехали.

Было раннее утро, понедельник. На узенькой улочке осеннее солнце попадало лишь в окна самого верхнего этажа. Погода стояла уже довольно холодная. Мы открыли задний борт. Марер и Нанди, стоявшие в кузове, начали толкать к борту тяжелый резной шкаф и продавленный диван. Я помогал им с земли. Затем Марер спрыгнул на тротуар. Сперва мы опустили шкаф и занесли его в темное парадное, по которому гулял сквозняк, потом перетащили диван. Других громоздких вещей у нас не было. Осталось снять несколько корзин, набитых до отказа картонных коробок, ломберный столик на тонких ножках, чемодан и постель, увязанную в серый плед.

Марер и Нанди старались вовсю, будто это они переезжали или работали сдельно, — чтобы перевозка обошлась подешевле.

— Иди расплатись с ним, — сказал мне Нанди, когда все вещи были уже на земле.

Шофер, положив на баранку алюминиевую пластинку, долго возился с копиркой, потом стал заполнять путевой лист. Он был явно недоволен, что не удалось подработать. Я дал ему тридцать форинтов чаевых, но, видно, ему показалось мало.

Это мало меня заботило, но было немного досадно. Шофер взял деньги, буркнул «До свиданья!» и уехал. Я от чистого сердца дал ему тридцатку, да и что мне было за дело до того, что он даже не поблагодарил, но настроение он мне чуть-чуть подпортил.

— С ними нужно держать ухо востро, — заметил Нанди, — а то оберут человека за милую душу. — Затем, ткнув большим пальцем в сторону дома, спросил: — Ну, что скажешь, хорош дворец, а? В центре, место что надо.

— Много побегали, пока нашли? — спросил я, окидывая взглядом высокое серое здание.

— Да уж побегать пришлось, — ответил Нанди. Это был невысокий крепыш, мой одногодок, с короткими светлыми волосами, центральный нападающий нашей заводской футбольной команды. И в цехе, и на улице он всегда был юрким и подвижным, словно гонял мяч по полю.

Вернулась Регина: в темном подъезде показался ее новый бирюзовый плащ, по-модному перехваченный ниже талии поясом. Волосы ее еще сохраняли строгость свадебной прически, лишь кое-где выбились непослушные локоны, но такой она мне нравилась еще больше. На шее у нее вился легкий воздушный шарф, из-под коротких плаща и юбки виднелись колени — словом, Регина была чудо как хороша.

— Можно нести барахло, — сказала она.

Я обнял ее за плечи и поцеловал прямо на глазах у друзей. Они засмеялись. Марер тоже смеялся — отрывисто, как обычно, и вокруг глаз у него по-прежнему лежала паутинка добродушных морщин. Я обрадовался, что он тоже смеется и ласково смотрит на Регину. Раньше он иначе смотрел. Когда я впервые познакомил их с Региной — было это после смены, в эспрессо «Кишкоцка», — Марер смерил ее с ног до головы изучающим взглядом и едва выдавил из себя несколько слов. Другое дело Нанди, тот сразу же разговорился с Региной, чуть ли не ухаживать стал за ней, но ревновать, конечно, мне и в голову не приходило: наша дружба была настоящей, крепкой дружбой. Я был рад, что Нанди нравится девушка, которую я люблю, молчание же Марера сердило. На другой день в цехе я спросил, что с ним стряслось, трижды пришлось спрашивать, наконец в третий раз прокричал ему в самое ухо — впрочем, у нас только так и можно разговаривать, иначе из-за строгальных, шлифовальных и других станков ничего не услышишь. Марер ответил неохотно: «Не знаю, Шаньо, подходит ли тебе эта девушка». Я был поражен, но сказать ему — не твое, мол, дело или что-нибудь в этом роде — не мог. Ведь он был для меня все равно что отец. Он и Нанди научили меня работать на различных станках, подружились со мной. Вот уже три года, как мы жили словно одна семья. Входили в одну бригаду, как в цехе, так и на строительстве павильонов на выставке, в городской роще или на старом ипподроме. Я ничего не мог сказать тогда Мареру, но крепко обиделся. «И что ему не понравилось в Регине? Красивая, славная, и к тому же мы так любим друг друга!» Наверное, Нанди сказал ему об этом, так как спустя некоторое время — разумеется, не в тот же день — Марер подошел и шутя натянул мне на глаза берет.

— Ну, Шаньо, — сказал он, — любовь — это дело только двоих, так что ты меня не слушай.

Но меня еще долго грызли его слова, главное — о чем он думал, и почему я не должен слушаться его, и почему Регина не по мне. Марер старался, чтобы я забыл этот неприятный разговор, при встречах был приветлив с Региной, разве что немногословен. А я, как ни присматривался к Регине, все больше убеждался, что мы просто созданы друг для друга: во всем ладим, часами можем целоваться или просто, прижавшись друг к другу, сидеть где-нибудь на скамейке в укромном месте и думать одинаковые мысли о жизни. Позже, когда дело приняло серьезный оборот и мы обручились, Нанди и Марер подарили Регине модный зонтик с длинной ручкой. Марер торжественно вручил его ей в эспрессо, он же заказал мороженое со взбитыми сливками.

Сейчас я снова внимательно наблюдал за ним, стараясь понять, нравится ли ему Регина. Похоже было на то, что он смотрит на нас обоих с симпатией.

— Хорошие вы ребята, — вымолвил я и чуть было не прослезился. — Регина, правда, ведь чудо что за славные ребята, и квартирку нашли нам, и переехать помогли…

В смущении Нанди поддал ногой кусок бумаги. Марер проворчал что-то, потом сказал:

— Хорошо, хорошо, возьми-ка лучше вещички да понесем их наверх, а то уже и полдень не за горами.

Марер старше меня и Нанди, у него двое детей, но разница в годах не мешала нашей дружбе. Худой, с седеющими волосами, он постоянно носил клетчатую фуражку и не выпускал изо рта мундштука вишневого дерева, в который обычно вставлял по полсигареты.

— В самом деле, ребята, — сказал я, — вам в два часа на работу. Бросайте все, остальное мы с Региной сделаем. Вы и так устали до смерти.

— Вы с Региной?! — рассмеялся Нанди. — Ну и шутник! Так как, сначала шкаф потащим, что ли? Командуй, ты теперь начальник.

Регина осталась внизу сторожить вещи, а мы взялись за шкаф.

— Эй, старина, а ведь для чего-то существуют и ремни! — воскликнул Марер, вытаскивая из широкого кармана пальто скрученный трубочкой ремень для переноски мебели. Мне нести шкаф так и не дали, до самого четвертого этажа я только поддерживал его. Это был старый резной шкаф в колониальном стиле, с зеркалом. Когда мы поднялись на первую площадку, Нанди вздохнул и крикнул Регине:

— Жаль, что ваш папаша в свое время не высек эту махину из мрамора!

Нанди любил пошутить. Он сказал это в шутку, к таким выходкам Нанди надо привыкнуть, но я видел, что Регина скривила рот. Но Нанди уже снова тащил шкаф и ничего не заметил. Ребята знали, что мебель нам дали родители Регины.

— Разбогатеем — другой купим, — ответил я ему.

— Нам-то все равно, — кряхтя, бросил Нанди, когда мы уже втащили шкаф на четвертый этаж.

Все мы порядком взмокли от пота. Хозяйка квартиры, пожилая женщина, вышла в прихожую, накинув на плечи платок, так как мы распахнули настежь обе створки двери.

— Стену! — волновалась она. — Ах, пожалуйста, осторожней! Только летом покрасили…

Она важно, как городской голубь, расхаживала взад и вперед, напоминая голубя и своим серовато-голубым платьем, пышной грудью, и маленькими, поминутно моргавшими глазками. Вход в нашу комнату — бывшую комнату для прислуги — был из кухни. Я еще не был здесь ни разу и знал о ней только по рассказам друзей, которые во время свадебного ужина объявили, что нашли нам маленькую комнатку и это будет их свадебным подарком. Комната была несколько тесновата, но обещала быть нам приятным домом. Пол покрашен темно-коричневой краской, единственное окно выходит во двор. Поставив шкаф на место, Нанди стал посреди комнаты, вытер пот, отдышался и со счастливой улыбкой человека, довольного своим подарком, спросил:

— Нравится, старик?

Я не только тогда, но и раньше уже, и в течение всего дня, даже во время свадьбы, уже знал кое-что, но старался не думать об этом. Совсем не хотел думать об этом. Но когда эта мысль все же настигала меня, я снова твердил себе: «Но ведь еще ничего не случилось, как-нибудь все улажу». А ведь я знал, что не улажу, потому и гнал эту мысль прочь из головы. Вот как сейчас вижу, стоит передо мной Нанди, уставший, потный, веселый, — и какой же чепухой кажутся мне все мои тревоги!

— Вы самые лучшие друзья на свете, — сказал я. — Никогда мне не отблагодарить вас как следует…

Нанди сразу стал серьезным.

— Кончай ныть! Вот как двину по заду… Конечно, это вам не двухкомнатная квартира с холлом, — развел он руками.

— Двухкомнатная с холлом? — повторил я. — А есть и такие?

На это мы все рассмеялись. Нанди обнял меня за плечи, и мы пошли вниз за оставшимися вещами. А я опять подумал о том, как хороша наша дружба и как многим я обязан Нанди и Мареру: ведь это они научили меня ремеслу. А потом — три года вместе!.. Это Марер повел меня впервые к хорошему портному, это у них я праздновал свое первое в городе рождество… По воскресеньям мы с Марером вместе болели за Нанди на футбольном поле, вместе тихо потягивали пиво… А теперь вот эта комната. Мне так хотелось сказать обо всем этом друзьям, когда мы с грохотом мчались вниз по лестнице, но тут мне снова вспомнилось то, что я знаю уже не один день… У меня сжалось горло и пришлось остановиться.

— Ну что с тобой, старик? — спросил Нанди, вдруг остановившись и глядя на меня снизу. Вот когда мне надо было рассказать все, по крайней мере ему. Да и Мареру тоже. С каждой минутой, с каждым часом было все большим свинством, что я не говорю им. Но, увидев улыбающуюся физиономию Нанди — с таким лицом он выходил после матча из раздевалки, — я ничего не сказал. Мы с Марером обычно ожидали его у калитки возле плаката, намалеванного от руки. «Ну и показал же ты сегодня класс, Нанди!» — говорили мы. Мы всегда так встречали Нанди, независимо от того, хорошо он играл или неважно. Это был не обман, не лицемерие, просто мы действительно считали его превосходным игроком. А Нанди только рукой махнет да скажет: «Не мелите чепуху!» А через несколько минут, уже в заводском клубе, спросит: «А что, и вправду хорошо было?»

— Ничего, — ответил я, глядя на расплывшееся в улыбке лицо Нанди, — ничего не случилось, просто мне показалось, что кто-то позвал меня сверху.

И я внезапно замолчал. Испугался и замолчал. «И зачем я сейчас вру? Зачем? Вместо того чтобы все откровенно рассказать, еще и вру!» Я не смел взглянуть Нанди в глаза и, обогнав его, помчался вниз по лестнице; помню, я громко болтал всякую ерунду, что сначала, мол, не стулья нужно нести, а разную мелочь; что, когда у нас не будет топлива, мы сожжем ножки от ломберного столика… Говорил я очень громко и излишне быстро, размахивая руками. Но ни один из друзей не заметил моей растерянности — я-то следил за выражением их лиц. Мне и хотелось, чтобы кто-нибудь из них спросил, что со мной, и добился бы от меня ответа, но в то же время я очень боялся этого. Я все время как бы видел себя со стороны.

Наконец все вещи были перенесены, и Регина могла подняться в комнату. Нанди подошел к хозяйке.

— Ну, тетушка, вот мы вам и привели выпавших из гнезда воробышков, — проговорил он, закуривая, и, неудачно затянувшись, закашлялся. — Думаю, такими мы обрисовали их, не правда? Хлопот вам с ними не будет. Ну что ж, все в порядке?

Хозяйка улыбнулась, посмотрела на меня, потом на Регину; ее взгляд на миг задержался на коротком плаще Регины, не прикрывавшем колен. Поправив на плечах платок, она кивнула:

— Все в порядке. Комната оплачена на три месяца вперед.

— То есть как? — удивился я. — Я вам ни филлера не давал.

— Вот он заплатил, — ответила старуха, показывая на Нанди.

— Не я. Бригада. Это входит в наш свадебный подарок, — пояснил Нанди, смахивая пепел с сигареты в спичечную коробку.

— Ну что ж, пошли! Или будем стоять здесь всю смену? — спросил Марер у Нанди.

— Пойдемте, — заторопился я, — выпьем где-нибудь по бокалу вина с содовой. Пошли, Регина!

— Ты один, — ответила она. — Идите выпейте, а я наведу здесь порядок. — Лицо ее стало сразу каким-то деревянным.

Такое выражение в обществе моих друзей бывало у Регины и раньше, и я очень сердился на нее за это.

— Потом наведешь порядок, — сказал я и взял ее за руку. Я видел, как Марер повернулся, вышел на лестницу и прислонился к перилам.

— Нет, я не пойду, — сказала Регина.

В такие моменты она очень сердила меня, но в то же время я был в отчаянии оттого, что она сердится; глаза у нее стали большими, лицо словно осунулось, нижняя губка выпятилась: упрямство даже красило ее.

— Мальчики, правда же, вы не обидитесь на меня?

Однако я видел, что Нанди отнюдь не возражал бы, если бы и Регина пошла с нами. Он всегда старался сдружиться с ней, но Регина держалась с ним высокомерно. Как-то я упрекнул ее за это, а она высмеяла меня: «О, с Нанди так и нужно обращаться!» Я не стал возражать, хотя знал, что Нанди терпит ее высокомерие только ради меня; вообще он был очень чувствителен к подобным вещам.

Сейчас он слегка склонился перед Региной.

— Целую ручки! — сказал он. И, рассмеявшись, добавил: — Целую ваши лапки!

Такой уж он был — без шутки ни шагу. Марер, дожидавшийся нас на лестнице, оттолкнулся от перил, степенно попрощался с Региной и надел шапку. Я поцеловал Регину.

— Скоро вернусь, маленькая!

Регина кивнула мне в ответ. Мы медленно стали спускаться. На третьем этаже Марер остановился.

— Тебе тоже лучше бы остаться.

— Больше ничего не придумал? — перебил я. — И у меня в горле пересохло.

Чувствовал я себя, по правде говоря, прескверно. Пока мы спускались по лестнице, пока выходили на улицу, я твердо решил признаться во всем. И самое позднее — в корчме. Да, самое позднее. Если я и сегодня не сделаю этого, то завтра-послезавтра между нами, может статься, все будет кончено. Если я не расскажу всего сам, то это будет похуже, чем совратить жену Марера или, скажем, украсть из кармана Нанди бумажник. Я понимал, что пора начинать, и потому не мог сказать ни слова; друзья разговаривали о чем-то, а я только кивал головой да откашливался, не слушая и ни слова не понимая из разговора.

Поблизости нашли какую-то корчмушку. Я подошел к кассе и заплатил за три бокала вина с содовой. В ценнике значилось вино сорта «Мори эзерйо», но оно оказалось кислым, как капустный рассол. Помещение было неприютным, ветхим. Прислонившись к изразцовой стене, со стаканом в руке стоял нищий на костылях. У стойки несколько маляров в спецовках пили пиво. Мы подошли к круглому столику, чокнулись.

— Ну что же, — проговорил Марер, — еще раз желаю много счастья!

Мы уже хотели выпить, как вдруг Марер отнял бокал ото рта.

— Ты знаешь, Шаньо, что я не люблю читать мораль, — начал он, — но кое-что в жизни я повидал. С Региной все будет по-другому, не так, как когда ты был один.

У меня даже дыхание перехватило: Марер заглянул мне в душу, да оно и не удивительно — за три года мы хорошо изучили друг друга. Я быстро поднял стакан повыше и, заслонившись им, сказал:

— Я знаю, о чем ты. Но друзья остаются друзьями.

— За дружбу! — поднял Нанди бокал. Он отхлебнул из него, но тут же сморщился. — А я уже привык к «вита-кола».

Марер отпил немного и ладонью обтер запотевший стакан.

— Друзья, — проговорил он. — Ну конечно. — Вновь отпил, достал из кармана смятую пачку папирос и угостил. Свою он разломил надвое и вставил половину обломленным концом в мундштук. Я зажег спичку и поднес ее Мареру, но он прикурил не сразу, сперва размял сигарету двумя пальцами.

— Видишь ли, Шаньо, главное сейчас, чтобы вы с Региной поняли друг друга.

Я забыл о спичке и обжег себе кончики пальцев; охнув, я опустил спичку в винную лужицу. Она зашипела и обуглилась. Марер подождал, пока я зажгу новую спичку, прикурил и посмотрел по сторонам.

— А не съесть ли нам по соленому рожку? Это дрянное вино так и жжет желудок.

Я подошел к стойке и попросил пять рожков. Стоя спиной к друзьям, я вдруг подумал, что они разговаривают сейчас обо мне. Я неожиданно повернулся к ним, но мне тут же стало стыдно: Марер безучастно смотрел на улицу, а Нанди не сводил глаз с нищего на костылях. «Если я сейчас не расскажу им, дело будет совсем испорчено», — подумал я. Поставив корзиночку с рожками на стол, я подождал, пока Марер взял один, откусил кончик и стал жевать.

«Сейчас, — подумал я, — сейчас вот скажу». Сердце в груди бешено колотилось, и по телу пошли тяжелые, горячие волны.

— Марер! — начал я, но тот даже не взглянул на меня. Тогда я понял, что беззвучно шевелил губами, не произнося ни звука. — Марер! — заговорил я снова, но Нанди, обмакнув свой рожок в вино, засмеялся и повернулся ко мне:

— Теща твоя нас не честила, когда гости разошлись?

— Теща? А почему она должна вас честить?

— Уж больно громко мы горланили на свадьбе.

— О нет, — начал я. — Теща ничего не говорила.

Я не понимал, почему он вдруг заговорил о теще, и даже не мог вслушаться как следует в его слова. В голове у меня сидела одна мысль: «Если я сейчас не скажу, они заведут какой-нибудь разговор, потом разойдемся по домам, а тогда у меня вовсе не хватит духу признаться. А потом все выяснится, ведь не пройдет и недели, как все выяснится, и будет большим свинством, что я не сказал сам. Да, это будет большим свинством».

— А ты заливался, что твой солист! — бросил Марер Нанди. — Все пытался спеть «Аванти, пополо…».

Нанди ухмыльнулся, постучал кулаком по лбу.

— Такое уж настроение у меня было. Старики что-нибудь обо мне говорили, когда мы ушли?

— Ничего, — ответил я. — Ничего, — повторил я еще раз, не понимая как следует, о чем он, собственно, спрашивает. «Почему же я молчу?» — задавал я себе один и тот же вопрос.

— А Марер? — спросил Нанди.

— Что?

— Марер, спрашиваю, прилично себя вел?

— Конечно.

— «Аванти, пополо!..» — хихикнул Нанди. Ему очень нравилось, что он делал что-то такое, в чем не очень-то отдавал себе отчет. — И так всю ночь?

— Со всякими другими маршами вперемешку, — засмеялся Марер.

— С какими маршами?

— С разными. Даже марш артиллеристов пел.

— И марш артиллеристов?! — громко рассмеялся Нанди, хватаясь за живот.

Марер тоже засмеялся. Мне казалось, что я смотрю на них через толстую стеклянную стену, вижу, как они двигаются, разговаривают, смеются, но звуки их голосов почти не доходят до меня. Словно я уже не был с ними. «Вот два хороших друга, — думал я, — и нет у них никаких тайн. Такими они были и раньше, когда я познакомился с ними. Но что же мне делать? Что мне было делать, когда после свадьбы тесть впервые рассказал мне о своих планах?»

— Шаньо, — ткнул мне в грудь большим пальцем Нанди, — куда ты уставился? Это правда, что я марш… — ха-ха-ха, — и марш артиллеристов пел?

— Пел, — ответил я.

На миг мне вспомнился свадебный ужин: большая семья Регины — семья бывшего кустаря; их столовая, похожая на музей, обставленная громоздкой мебелью вишневого цвета; отец Регины — представительный мужчина с седеющей головой, ее мать, жеманно расставляющая приборы, и среди всего этого — Нанди, то и дело запевающий революционные песни.

— А теща-то, видать, не очень тебя любит, — проговорил Нанди.

— Не очень. Но Регина не обращает на это внимания.

— А тесть? — спросил Нанди.

«Сейчас, — подумал я, — сейчас скажу». В горле у меня пересохло. Я пожал плечами.

— Тот, пожалуй, больше, — сказал Марер. Он поднял стакан, обхватил его обеими руками, словно стараясь согреть вино. — Правда, что он берет тебя в свою артель?

Я посмотрел на Марера, потом на Нанди. Тот еще ничего не понимал, он даже не смотрел на меня. Но, поймав взгляд Марера, я испугался.

— У тестя есть один план… — робко сказал я.

Но Марер перебил меня:

— Словом, это правда.

Я молчал.

— А я-то думал, что старик после ужина заговариваться стал, — промолвил Марер. — Думал, если это правда, так ты бы сам сказал.

— Видите ли… — начал я и умолк. Почувствовал, что говорить бесполезно. В голову не приходило ни одного довода. Я крутил свой стакан в винной лужице, время от времени приподнимал его и переставлял на другое место; на столе оставались маленькие мокрые кольца. Потом заметил вдруг, что друзья ждут моих слов.

— Видите, — продолжал я, с трудом собираясь с мыслями. — Однажды, когда мы с Региной уже все окончательно решили, сидели мы со стариком на кухне, и он сказал: «Раз так все у вас повернулось, есть у меня один план…» Чтобы я, значит, бросил завод и перешел на работу к ним в артель. У них, мол, тоже есть лесопилка. А плата — девять форинтов пятьдесят филлеров в час плюс премии. Все, говорит, будет в порядке… «Хорошо, — подумал я тогда, — сейчас с ним не стоит спорить, все равно из этого ничего не получится, да он и забудет». У меня и мысли не было к ним переходить. Позже, правда, и Регина несколько раз заговаривала об этом. А в субботу, когда мы собирались идти в совет расписываться, тесть сказал, что все уже улажено и меня ждут в артели… Да и Регина очень хотела, чтобы я перешел туда.

— Куда перешел? — удивленно переспросил Нанди, еще не совсем понимая, о чем мы говорим.

— Видишь ли, — пробормотал я, — собственно…

— Уходит он, — сказал Марер, — с завода уходит.

— Как это? — спросил Нанди, он не хотел верить.

— Уходит — и все, — повторил Марер.

Я посмотрел на Марера. Он был очень спокоен, лицо не выражало ничего особенного.

— И ни слова не сказал об этом, — в недоумении произнес Нанди.

— Собственно, я и не собирался уходить, — сказал я.

— Все равно, — бросил Марер. Он продул свой вишневый мундштук и постучал им. — Неважно, чего хочет человек; важно, что он делает.

— Я не хотел вас обманывать. — Вид у меня, наверно, был жалкий. Я понимал, что поступаю не так, как следовало бы. — Не подумайте, что я…

— Об этом я и не думал, — перебил меня Марер. — В конце концов, я тебя понимаю. Тебе ведь так лучше. Девять форинтов пятьдесят больше, чем семь двадцать.

— Нет, я не верю, — упрямо повторил Нанди. — Шаньо! Просто так не пойдешь с нами на работу?

— Дружба ведь останется, — пробормотал я. Сейчас, когда мы наконец заговорили об этом, все показалось мне не таким уж страшным. Собственно, ничего особенного и не случилось, ведь вот мы все так же стоим вместе и разговариваем в буфете. Я несколько успокоился. — От того, что я уйду в артель, дружба наша не разрушится.

— Оно конечно, — буркнул Марер, — дружба так просто не забывается.

— Черт возьми, — пробормотал Нанди. — Вот так неожиданность…

— Мы будем встречаться, как и раньше, — начал я, — по воскресеньям ходить на стадион, смотреть, как играет Нанди. Вы будете заходить к нам.

— Черт возьми, — все еще бормотал Нанди.

Он посмотрел на меня, но я отвел глаза.

— Все останется по-прежнему, только что работать будем в разных местах, — упрямо повторял я. Теперь мне стало полегче. Я очень боялся этого разговора и вот увидел, что ничего страшного не произошло.

— Ну, — бросил Марер, — нам пора.

— Разумеется, все останется по-старому. Мне пришлось согласиться на это, чтобы все было тихо-мирно. Может, у нас скоро ребенок будет… Понимаете? Но верьте, ничего особенного не случилось…

Мы вышли на улицу. На углу остановились, повернулись друг к другу.

— Я ведь хотел вам рассказать, — тихо произнес я.

— Ладно, чего там, — ответил Марер.

— Черт возьми, — все еще бормотал Нанди. Настроение у него явно испортилось.

— Сердитесь на меня?

— Эх! — махнул рукой Нанди.

— Что ж, понятно, — продолжал я. Здесь, на улице, все приобрело совсем иную окраску. Стало неправдоподобным и очень неприятным.

— Нет, — ответил Марер, — мы не можем на тебя сердиться. Ты же это не ради себя делаешь. Если так посмотреть, выходит, что ты вроде прав.

— Говоришь, я прав? — спросил я с признательностью.

— Я сказал — выходит так, что ты вроде прав. Ну, мы пойдем…

— Когда встретимся? — спросил я.

— В воскресенье я играю, — сказал Нанди и, протянув мне руку, печально улыбнулся. — В три часа на малом поле.

— В три, — повторил Марер. Мы пожали друг другу руки.

Они уже пошли было, но я вдруг закричал им вслед:

— Подождите!

Они остановились, обернулись ко мне.

— Скажите, вы сейчас обо мне очень плохо думаете? — спросил я.

— Дурень ты! — ответил Нанди.

— Ничего плохого мы не думаем. Если б думали — сказали бы, — поддержал его Марер.

Я помахал им вслед и пошел домой. Возле дома остановился. «Вот и все, — подумал я. — Ничего особенного не произошло». Окинул взглядом огромное серое здание. Такие показывают в английских кинофильмах. С колоннами по обе стороны подъезда, с фронтоном и номером на фронтоне. Восьмерка, выведенная на хрустальном стекле, ярко светится и вечером. Было прохладно. Из соседней пекарни ветер доносил запах свежего хлеба. «Отныне мы живем здесь, мы — Регина и я. Дом номер восемь». Я ждал, что ко мне придет какое-то хорошее чувство. «Ничего особенного не случилось», — подумал я. И ждал, что эта мысль меня успокоит. Затем вошел в подъезд. Стал подниматься по лестнице. Она была мне совсем чужая. Весь дом был для меня очень чужим. «Привыкну. Еще будет казаться, будто всю жизнь только здесь и жил». Но пока еще не очень верилось в это.

Перевод Н. Подземской.