Венгерский рассказ

Имре Добози МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК — БОЛЬШОЙ ЧЕЛОВЕК

По дороге я остановился у матэхазской корчмы перекусить и выпить пива. Это была старая придорожная корчма, и оттого, несмотря на сияние электрических лампочек и подновленную вывеску, она все равно походила на разбойничий притон.

Во дворе, скрытая тенью забора, — легкая повозка, телега меддешского крестьянина. Внутри корчмы, в затхлой прохладе, поставивши локти на стол и потягивая пиво, сидят друг против друга двое: меддешский крестьянин, круглолицый, со светлыми усами и маленькими часто мигающими глазками, благодушно-сонный, ширококостый, со здоровенными ручищами и ладонями с изрядную сковороду каждая, а напротив него — худенький человечек с лицом черным, как у цыгана, со взъерошенными вихрами и беспокойным взглядом; копна волос больше самой головы.

Собеседники неторопливы.

Меддешский крестьянин отхлебывает очередной глоток и стукает кружкой по столу.

— Так, стало быть, — тянет он доброжелательно, но взгляд его при этом не отпускает лица того, цыганистого, — стало быть, вся эта земля осталась за вами.

— Да… наша… От Матэхазы до михальдинского леса. Хорошая земля.

— Землица хорошая, да ходят слухи, будто вы насилу ее отбили.

— В точности так. Страсть как жали на коллектив. Кое-кому определенно стали как кость поперек горла.

Крестьянин кивает. Он знает, кому — братьям Мижеи, вот кому раньше принадлежала эта земля, все верно сказывает эта горелая головешка, — от самой Матэхазы до михальдинского леса.

Но вот крестьянин вспоминает о чем-то важном. Глазки его оживляются и начинают мигать пуще прежнего, и лопаты-ладони тоже шевелятся быстрее. Отодвинув кружку, крестьянин, не скрывая любопытства, пялится на маленького человечка.

— Слышь-ка, — тычет он пальцем в сторону собеседника. — Что я хочу спросить: ведь это у вас живет тот знаменитый кузнец, верно? Если вы из «Красной звезды», то, значит, кузнец этот точно от вас.

Цыганистый пожимает плечами, его жилистая шея тонет в плечах.

— Знаменитый кузнец? Нет, наш вроде бы ничем не приметный.

Здоровущий крестьянин трясется от смеха.

— Но-но, только не прикидывайтесь, будто ведать не ведаете! Да и какая корысть? Зависть, что ли? Так ведь кузнец-то ваш. Жалко вам его доброй славы? Вот и до нас докатилась молва, да и по другим селам сказывали, будто ваш кузнец, а имя ему Фоти или Коти…

— Тоти.

— Вот-вот! Так и есть: Тоти! Так вот, этот ваш Тоти, сказывают, ох и хват! Одним словом, стоящий мужик! Пришлось судьбе испытать его, так ваш кузнец в грязь лицом не ударил.

Тут крестьянин оглядывается и, заметив меня, пытается умерить тон.

— Знаете, я ведь не попусту говорю… вот мой сосед тоже вроде бы состоит в партии и страх до чего любил глотку драть. Это все раньше, конечно, покуда беда не стряслась. А как до беды коснулось — наш соседушка в кусты. Ни в правление, ни тебе на собрание, ни на митинги — целую неделю вообще не вылезал из чулана, хоть тут тресни… Ну а вот ваш кузнец — он из другого теста, ох и задал он этим господам Мижеи! Сказывают, вышиб их под зад коленом из кузни, так что они еле ноги унесли!

Цыганистый снисходительно улыбнулся:

— Не так дело было. И никого он из кузни не вышибал.

— Не спорьте вы! От верного человека слышал! Богатырь он, одно слово, этот ваш кузнец… уж я доподлинно знаю!.. А заварилось дело вот от чего: эти Мижеи подбивали его, чтоб кузнец объявил перед всем народом, что нет, мол, больше товарищества по совместной обработке земли и он, кузнец, отказывается от своей идеи, вот тогда ваш кузнец страсть как разозлился и вышвырнул их за порог.

Цыганистый запустил пятерню во взъерошенные волосы.

— А-а, нет, — говорит он. — Совсем он не силач… И вообще все не так было.

— Не так?

— Нет. Я знаю. Я… видел. Говорю же, не так все было.

Крестьянин помаргивает недоверчиво. Он уж, видать, многим рассказывал, что натворил матэхазский кузнец, и должно быть, ясно представлял его себе, высокого, ладного, косая сажень в плечах, сыплет удары направо-налево, — и вот, нате вам, его хотят разуверить, что все не так.

— Ну-ну, — с досадой и чуть ли не враждебно надвигается он на собеседника. — Уж коли вам все достоверно известно, то расскажите, как оно было. Ведь всяк по-своему толкует, а тут, вишь ли, своими глазами видали. Так как же оно все было?

— Да, видел, — задумчиво кивает цыганистый и от нахлынувших воспоминаний прищуривается, словно внезапно глянул на яркий свет. — Только никакой он не силач, можете мне поверить. Нет… Раньше, бывало, насмехались над ним: и что, мол, такой хлипкий из себя человечишка, сморчок эдакий, идет в кузнецы. Да, так и было… И в кузне не обходилось без подковырок. «Эй, молот, — кричали, — ну-ка подними кузнеца!» Да, так оно дело было…

— Но зато уж и всыпал он этим Мижеи! Уж этого-то не отнимешь. Все-таки вздул их кузнец!

— Нет.

— Слушайте, и что у вас характер такой поперечный! Значит, нет?

— Нет.

— Не любите вы за что-то своего кузнеца, это я сразу заметил! Чем-то он вам насолил.

— Отчего не любить? Я только говорю, что маленький из себя человек, что большой, все одно — человек.

— Ну ладно. Рассказывайте уж, что и как, коль и вправду глаз у вас такой острый.

Цыганистый не замечает шпильки. Взгляд его устремлен поверх собеседника куда-то в темный угол корчмы.

— А было так, — тихо начинает он. — Сначала схватили председателя. Сказали, что он, дескать, Мижеи по миру пустил, потому как раньше он был председателем комитета по разделу земли. А еще Мижеи так рассчитали, что, если они отобьют пастуха от стада, стадо само разбредется. Вот и арестовали председателя… А потом принялись раскидывать людей: этот может остаться на хуторе, а другой — убирайся. Да, так все шло… И все твердили Мижеи, что нет больше кооператива. Но Имре Касаш заявил, что все равно есть кооператив.

— А кто он такой?

— Имре Касаш? Это секретарь парторганизации… Ну, и с ним разговор был короткий, схватили заодно с председателем. Подстрекатель он, говорят.

— На что же он подстрекал?

— Да просто наговорили на него… А на защиту встать первым никто не отваживался. Потом и не осталось никого из руководства, только кузнец.

— А бригадиры?

— Я не о том руководстве говорю — о партийном. Потому что кузнец и тогда был в партии, и по сей день состоит… Ну и следует, что уж кузнец был обязан сказать: мол, все равно кооператив остается. Ведь покуда вожак говорит, и народ не отступит. Ну а если вожак отречется, то и народ смолчит.

— Это верно. Это уж промеж нас всегда было так.

— Значит, кузнец никакой не герой; он только выполнял свой долг. Как коммунист. Когда братья Мижеи вызвали его в правление и потребовали, чтоб тот попридержал язык — мол, все равно против ветра не плюнешь, кузнец ответил, что ветер-то меняется, сегодня отсюда дует, завтра с другой стороны.

— Так им и выложил?!

— Да. Ну, Мижеи отправили его домой, чтоб образумился. Кузнец и так прикидывал, и этак, но ничего умнее придумать не мог. Одно в голове сидело, что кооператив должен остаться, потому как хуторской бедный люд только так может выбиться из нужды, и по отдельности у хуторских никогда ничего не будет без кооператива.

— И впрямь не будет, уж это точно.

— Так-то оно так, да Мижеи свое гнули. На другой день пришли на хутор, и девять человек с ними было. Пора, мол, с этим кончать: будет зариться на их земли. Но понимали, что, как только они затвердят, будто нет кооператива, ничего у них не выйдет. А ежели кто из головки скажет, да еще коммунист… Это уже кое-что. Ну вот, кузнеца они застали в мастерской. Он точил лемех. Ведь пахота все одно шла, даже в то время… И говорят ему, значит: выкладывай, что надумал. Кузнец отвечает, что другого он ничего не надумал. Нет, тому не бывать, пусть идет с ними к амбару, там собрался народ, и скажет при всех: нет, мол, ни кооператива, ни руководства, ни коммунистов, а значит, и делу конец. Кузнец же стоит на своем: не скажет он этого — и вся недолга. Почему? Да потому, что неправда. Ну а все-таки почему неправда? Потому что есть кооператив, общественное имущество цело, и крестьяне все налицо. Ну а коммунисты где? И коммунисты есть. Тут один из их шайки, что был с ружьем, закатил ему затрещину.

— А кузнец, не будь промах, дал ему сдачи?

— Не было этого.

— А, чтоб тебя, да как же не было?!

— Нет. Их ведь девять человек кузнеца окружило…

— А хоть бы и так! За оплеуху-то… черт им в печенку, уж я бы не спустил! — Крестьянин никак не может смириться с мыслью, что кузнец не дал сдачи. Мощные пальцы его гневно стискивают кружку.

— Может, вы бы и не спустили, — соглашается цыганистый. — Но ведь я поминал, что кузнец собою неказист, не вам чета. И по характеру не драчлив. Да и не дали ему очухаться: должен сказать, и все тут! Вытолкнули его из кузни — и дуло между лопаток: говори, сукин сын, что не бывать кооперативу.

— А кузнец ни гугу?

— Ни словечка. Тогда уже ему было все равно. Коли собрались убивать… пусть стреляют, думал кузнец. Но Мижеи не стреляли. Им, видишь ли, нужно было, чтобы он народу сказал… Но кузнец ни в какую, тут ему снова влепили затрещину. Народ уже начал шуметь: что, дескать, за власть такая, чтобы нашего кузнеца бить. Тут Мижеи и вовсе остервенели. Ведь как ни верти, а о народом шутки плохи, если братья уж с таким замухрышкой не могут справиться. Тот, с ружьем, что оделял зуботычинами, совсем взбесился от злости. Заорал, что знает одно средство, уж оно-то вразумит кузнеца. Притащил клещи…

У крестьянина пересохли губы, он поминутно облизывает их.

— Клещи, сказал?

— Да. Приносит клещи и говорит кузнецу: суй мизинец.

— И… сунул кузнец?

— Сунул. Что еще оставалось? А тот, что с ружьем, не выпускает клещи. Нажал. Ну как, есть кооператив? Вскрикнул кузнец от боли: есть. Тогда младший Мижеи начал бить его ногами. Страшно озлобился человек, все норовил в колено попасть. Ну, есть кооператив? Кузнец опять: есть. Все одно есть… Ему уж терять было нечего. Ногами бьют. Да тут хоть насмерть забей — окаменел человек! Тогда тот, что с ружьем, еще крепче сжал клещи.

— А кузнец чего? Почему не всадил в него нож? Колоть надо было, раз до смертоубийства дошло! Раз уж все одно замордуют!

— Кузнецу нельзя было и рукой взмахнуть.

— Не взмахнуть? Так что же он делал?

— Ну… стонал. Слезы градом из глаз. Я же говорил, не такой уж он богатырь, ну и… не стерпел молча боли.

— А сам знай все свое твердит?

— Да. От слова своего не отступился. Даже на крик кричал, будто легкие у него разрывались: быть кооперативу!

Смуглое лицо рассказчика взмокло от пота. Он тоже кричит, словно его пытают клещами.

— А потом как было?

— Потом уже народ не выдержал. Первым наш возчик Шурмаи Йожи схватил железный брус — и на них! А там похватали кто лом, кто вилы, кто молоток… Одного из братцев Мижеи тогда на телеге увезли. А того, что с ружьем, — на простыне. Вот на что стоило поглядеть! Народ в минуту объяснил им, что есть кооператив! Да, любо-дорого было смотреть… Потому что кузнец, пока был один, он только за идею терпел, страдал. Но народ!.. Уж он потом сполна рассчитался.

Крестьянин молчит, возмущенный услышанным и до глубины души потрясенный. В голове у него никак не укладывается, почему кузнец не ударил?! Как это может быть, чтобы терпеть и ни разу не отмахнуться? Стоило им дать сдачи, стоило! Да, надо было им врезать… Не вяжется здесь что-то у цыганистого. И потом не с потолка же люди берут, а молва повсюду идет одна: будто крепко досталось банде от кузнеца.

— Послушайте, — заговорил он после долгого молчания, — все-таки вы не очень хорошо знаете эту историю. А мне верные люди сказывали, что кузнец был парень не промах! Он расшвырял этих Мижеи, точно тряпичных кукол… Если и вы тут со мной сойдетесь, тогда я поверю. Но чтобы его терзали клещами, а он только терпел…

— Да не мог он ничего другого сделать!

— Э-э, да не так все было!

Цыганистый какое-то время молчит. Правой рукой потянулся за кружкой, прихлебывает тепловатое пиво. Но и крестьянин уперся, не желает продолжать разговор и только недоверчиво качает головой; тогда смуглолицый медленно, почти застенчиво кладет левую руку на стол; взгляд его скользит по кисти руки, и голос звучит тихо:

— Вот, — говорит он, — можете верить, как самому себе.

Крестьянин белеет как мел, даже лицо вытягивается, густые светлые усы его обвисают.

— Так… это вы? Вы — кузнец Тоти?!

— Я.

И тут же прячет обратно под стол руку с изуродованным мизинцем, который и на палец-то не похож, просто какая-то красная культяпка в рубцах.

— Правда же, — примирительно говорит он крестьянину, который до сих пор еще не пришел в себя, — правда же, говорил я, что кузнец из себя человек небольшой. Но народ у нас, известное дело, не может от себя не добавить. Тут же все разукрасит по-своему. Вот так и получается из маленького человека большой!

Крестьянин только молча слушает собеседника не перебивая и молча потягивает пиво. Прощаясь, он так бережно пожимает руку кузнеца, словно у того и правая рука увечная. А правая у кузнеца — что надо! Крепкая.

Перевод Т. Воронкиной.