Венгерский рассказ

Акош Кертес СВЕТ ПОД КРЫШАМИ

«Теперь, когда к ремонту кузовов мне прибавили еще и мойку машин, я управляюсь со всем не спеша и могу, наконец, и для себя что-нибудь сделать: нож мне надо направить, садовые ножницы сломались, жена покоя не дает — сделай ей картофелемялку, на хлев нужны новые петли, задвижка, да всего и не вспомнишь сразу…»

Венцель Помера, пятидесятидвухлетний слесарь-жестянщик будапештских транспортно-ремонтных мастерских, склонился над тетрадкой и снова пробежал глазами столбцы цифр.

«Итак, с мойкой покончено, на это дело у меня ушло четыре часа. На кузов я запишу три — итого семь. Для кузова вообще-то нужно четыре часа, если делать аккуратно; стало быть, у меня остается свободный час».

Он присел возле шкафчика. Здесь, в уголке, чего только не было: куски холста и обрезки кожи, подшипники и консервные банки, детали от часовых механизмов, изношенные зубчатки, угольные электроды от негодных батареек карманных фонарей — все, что Помера накопил за полжизни: «Авось пригодится». И весь этот хлам был у него на учете, он точно помнил, например, куда положил десять лет тому назад три фибровых кольца. Придвинув к себе лист жести, он разложил в его тени нужные предметы. Потом зажег горелку. Но тут же инстинктивно загасил ее и опустил руки.

Раскрылась дверь, и солнце шустро бросило на тусклый бетон ослепительно желтый квадрат. В квадрат тотчас же решительно ступила человеческая тень с четкими контурами, и вот квадрат остался позади нее. Затем, точно повторение первого видения, появилась другая тень, еще одна, еще. Их было человек десять-двенадцать. Одежда у всех одинаковая — полинялые, застиранные комбинезоны, в руках — странные сплюснутые ведра, похожие на ведра пожарных, на плечах — стремянки. Они шагали гуськом среди верстаков след в след. Извивающаяся цепочка равномерно продвигалась вперед. Последний затворил железную дверь, изгнав лучистый свет, и мастерская погрузилась в прежний сумрак.

Было начало апреля и начало дня.

Группа остановилась посреди мастерской: люди внимательно вглядывались в стекольчатый потолок. Бетонные столбы устремлялись вверх, поддерживая арки перекрытия. Стекла эти изнутри грязно-серой пеленой заволакивали идущий к потолку дым, пыль, копоть, а снаружи мусолил дождь, так что даже синева весеннего неба казалась сквозь них осенней тучей. Множество небольших одинаковых квадратов напоминало тюремную решетку, они казались еще мрачней от равномерно пересекавших перекрытие бетонных арок.

После короткого совещания пришельцы разложили на полу свои переносные лестницы, скрепили их. Получились стройные и гибкие стремянки, которые тут же были приставлены к стене. Подвесив к широким кожаным поясам наполненные водой ведра, люди в комбинезонах подобрались к окнам. Свой путь они продолжали уже бочком по узкому, не шире сорока сантиметров, подоконнику; принесенные ими легкие лестницы с резиновыми наконечниками были теперь приставлены к выступу, это дало возможность добраться до самого верхнего ряда окон, где чистильщики со знанием дела, балансируя и ловко выгибаясь, стали проворно мыть стекла.

В мастерской воцарилась глубокая тишина. Слесари, онемев, не мигая, глядели вверх. У каждой лестницы, где для большей надежности осталось по одному человеку, теперь толклись желающие помочь.

Бригадир лишь мельком взглянул туда, у него была горячая пора: он не знал, за что приниматься. Меж тем в темную, закопченную мастерскую медленно, исподволь, начинал проникать свет. Сначала пробилась тоненькая струйка его; она, мягко задев смуглые ноги сварщицы, лужей разлилась у вальцовки. Вот прорвалась еще и еще одна. Струйки крепли, мужали и водопадом устремлялись вниз, сквозь синий дымок сварки. Бригадир, сам того не замечая, стал тихонько насвистывать. Двое молодых рабочих молотками принялись выбивать танцевальный ритм и, отчаянно фальшивя, но зато во всю мочь запели. Отвечая ритму, бедра сварщицы сдержанно задвигались. По пролету шел начальник мастерских, двое технологов и контролер; они с разинутыми ртами стали смотреть на аттракцион.

Помора швырнул на стол горелку.

«Ишь, вытаращились! Да уж кого-кого, а ротозеев хватает. Представление устроили. Додумались! А ведь я уже десять лет твержу им одно и то же — с тех пор, как построена эта бетонная каталажка и судьба забросила меня сюда, эта мастерская только на то и годится, чтоб грибы в ней разводить, до того здесь темно и сыро, да еще и на то, чтоб рабочий человек тут зрение терял. Приходилось мне работать и в прежние времена, но даже в подвале у частника и то светлей было».

Он протянул назад руку за отверткой, но ее на верстаке не оказалось. Тогда он открыл шкафчик: отодвинул несколько джутовых лоскутов, которые хранил, чтобы когда-нибудь сшить из них мешок, просунул руку в дальний угол, но тут же выдернул руку и подозрительно оглядел помещение.

«Надо же, думают, лучше станет оттого, что протрут окна. Стоило этим циркачам взбираться на такую верхотуру и рисковать своей шкурой за те гроши, что они получают? Ну сколько может заработать такой вот клоун? Разве существует плата за жизнь? А гляди, еще скалятся от удовольствия! Вот идиоты! Хохочут, точно от щекотки! А ведь будет темней, чем раньше, теперь и электричество не позволят зажигать, как же — режим экономии, ведь ходили же недавно гасить по всей территории свет в обеденный перерыв… В ресторанах центральных районов, там небось даже башмаки панельных шаркунов и те в неоновом свете блестят, а как рабочий человек обедает, никому дела нет; что им до того, если работяга вместо рта в ухо тычет своей картошкой. А отвертку мою наверняка Галло утащил, как в прошлый раз удлинитель, — да, народ это вороватый, что цыгане. А спросишь — не моргнув скажут, что это ты сам, наверное, посеял где-нибудь. И кончен разговор. А радуются-то как, ждут, что кто-нибудь загремит оттуда, из поднебесья, даже старый чудак Цирок и тот орудует под куполом, нашел себе забаву: подставлять под луч свой чумазый кулак. И свистит, как молокосос-ученик. Гм, работают наперегонки, чей станок солнце вперед осветит. А те два дурня готовы ради солнца даже верстак передвинуть. И не понимают, что ежели доныне слепила человека темнота, то теперь луч выколет ему глаза. Вон алюминий. Ведь и он не то, что прежнее листовое железо; сверкает, как зеркало, от него резь в глазах и в голове гул. Провозишься с ним день, и к вечеру ходишь балда балдой. Скажите, как носятся, будто вожжа под хвост попала. Весь завод словно вверх дном перевернули, где уж тут ножницы починить. А ведь в воскресенье можно бы чеканить: беседка совсем обросла, и погода, видать, подходящая будет».

Начальник мастерских со своей свитой удалился, и Помера снова зажег горелку. Прячась за пластину, пригнал части ножниц, сталь начала накаляться, уже упали первые капли жидкой меди, когда за спиной Померы остановился бригадир Цирок.

— Каково, старина, а?

Помера вздрогнул и задвинул горелку. Коробка опрокинулась, и белый порошок рассыпался на верстаке. Помера кинулся нагревать пластину, будто собираясь сваривать ее, потом спохватился, что в руках у него медный припой: Цирок ведь не дурак, чтоб поверить, будто он медью сваривает алюминий. Помера погасил горелку; нервничая, достал сигарету.

— О чем вы? — буркнул он, едва обернувшись.

— Вот о чем! — Цирок указал вверх.

— А мне-то что?

— Разве не вы вечно жаловались, будто «в этом сарае темно, как в волчьей яме»? Вот теперь поглядите, как засверкало-то все. И кто бы подумал, что это так просто!

— Очень даже просто: теперь уже слепнешь не от темноты, а от света! Повесить бы надо того, кто построил этот склеп! — Помера старался повернуться так, чтобы загородить собой ножницы.

— Эх, дядя Помера, — заулыбался Цирок, — опять не слава богу: теперь вам уже свет мешает. Вы, видно, сами не всегда знаете, чего хотите!

— Знаю я, очень даже… — процедил Помера и замер: Цирок приблизился к тому месту, где лежали ножницы. Было поздно — бригадир заметил их.

— Вот что, дядя Венцель, когда вы это сделаете… возьмитесь за работу… Сегодня после обеда машина должна быть готова…

И тотчас же отошел. Цироку чем-то нравился этот ворчливый старик, и ему сегодня вовсе не хотелось пускаться с ним в пререкания.

«Заметил ведь. Хоть ничего и не сказал. А сделай потом что не так, услышишь: «А ножницы? Халтурка?» Я у него в руках. Он попустительствует мне, чтобы выжать из меня потом все соки и чтобы бросить мне в лицо, не успей я с чем-нибудь: «Для ножниц у вас нашлось время, да? С ними-то вы небось в два счета управились?» Хоть бы узнать, чего он около меня крутится? Чего ему надо? Поглядывал бы за своими дружками, так нет же! И все из-за этих клоунов там, наверху! Не ползай они тут, надо мной, точно мухи по стеклу, не приведи их сюда лихая сила — и ничего, обошлось бы. Это они переворачивают тут все вверх дном, они и беду накличут на человека! Теперь, когда стало светлей, меня видно даже вон с того конца мастерской».

На равном, небольшом расстоянии одна от другой взмыла лестницы; на них гнулись-изгибались упругие спины чистильщиков: щетки, тряпки перелетали из руки в руку, увеличивая поле, сквозь которое прорывалась в мастерскую синева неба.

«Того и гляди уронят ведро или стремянку, а то и сами грохнутся да еще прибьют собой кого-нибудь». Помера одним глазом наблюдал за чистильщиками, а другим следил, не грозит ли ему самому опасность. Потом огляделся. Никого вблизи не было, и он наконец спаял сломанное лезвие садовых ножниц. Но едва соединил винтиком лезвия и для проверки отрезал бумажку, как снова почувствовал на своей спине взгляд Цирока.

— Отличные ножнички! Можно мне на них поближе поглядеть?

Помера проводил ножницы таким взглядом, каким, должно быть, наседка провожает выхваченного из-под ее крылышка цыпленка.

— Да не трогайте вы их маслеными руками, — проворчал он, — а то напильник потом не возьмет.

Цирок одобрительно смотрел на ножницы, несколько раз щелкнул ими.

— Погляжу, мастер вы на все руки! — заметил он, возвращая ножницы Помере. — Завидую вам. Но, видите ли, дядюшка Помера, — продолжал он просящим голосом, — нам бы поскорей кузов… Нынче явятся за машиной. Только что звонили.

Помера сделал вид, будто не слышит. К чему говорить без толку! Все равно ему теперь долго покоя не будет.

— Вы это дело отложите пока, — убеждал мастер, — никуда ножницы от вас не денутся!

— Знаете, мил человек, известное дело: кто ближе к огню…

— Не все, однако, греют руки, находясь у огонька.

Помера швырнул ножницы на верстак.

— Да что вы ко мне привязались? Что вы меня учите? Я, кажется, к вам в ученики не поступал!

Цирок невольно стал искать глазами своего ученика. Долговязый парнишка с коротко остриженными волосами в это время тихонько лил из стакана воду в карман своему зазевавшемуся напарнику. Молодые рабочие, опустив руки с инструментами, смеясь, наблюдали. Но Цирока нынче и это зрелище не могло вывести из себя.

— Поймите же, дядя Венцель, — мягко увещевал он Номеру, — я поручил вам мойку машин для того, чтобы вам было легче. Не можете же вы допустить, чтобы те десять пятьдесят, которые вы получаете в час, зарабатывала для вас молодежь.

— Не бойтесь, пока что я свои деньги без чужой помощи зарабатывал.

— Еще бы не заработать на мойке машин! Тут ваш заработок может подскочить вдвое! Так что не будем спорить! А ведь у нас есть и такие участки работы, на которых вы бы без штанов остались. Ну ладно, мне надо идти, ждут машину.

«Так вот в чем дело. Расценки для моей работы слишком высоки. Он лопается со злости, что я не надрываюсь, выполняя норму. Где ему, да и этим всем понять, что я работаю с умом, а не вслепую, другой на этом участке ни гроша бы не заработал! Но я ведь как-никак сорок пять лет постукиваю по листу, да и школы не теперешней! Каждое движение у меня отработано, сам сделал специальный инструмент, сам изготовил шаблон, когда ничего еще не было, а теперь я должен ему показывать класс, чтобы он вносил рационализаторские предложения и получал грамоты, премии, похвалы за мои знания? Пускай снимает меня, мне и так ясно, куда он гнет. Пусть берет другого на мое место, пусть сам занимает его. Я прекрасно знаю, чего ему надо».

Тем временем Цирок подговаривал молодых рабочих.

— Давайте подшутим над Померой. Сделаем вид, будто с его машиной занимаемся, интересно посмотреть, какую мину он скорчит.

Парням игра пришлась по вкусу, они стали суматошно возиться около машины, ударяя деревянными молотками по облицовке — конечно, осторожно, чтобы не попортить, и вместе с тем стараясь наделать побольше шуму; грохотали впустую, но так, что весь гараж гудел. Озорники то нагибались, то выпрямлялись, то лезли под раму, наблюдая одним глазом за стариком: когда же он спохватится.

Вдруг Помера весь побелел.

«Значит, он и на это способен! Подошел ко мне, будто уговаривать, а теперь всем доказывает: «Помера-де не работает. Вместо него работает он, Цирок, образцовый бригадир!» Он не будет возражать, если мне снизят почасовую оплату, а разницу прибавят ему! Факт, что он донес и про ножницы. Раз уж так, хоть бы с разговорами не лез ко мне, лучше б забыл о моем существовании. Вот про таких и говорят: «На языке мед, а под языком лед». Уж он ли не лебезил только что, не улыбался: «Отличные ножнички!», «Мастер вы на все руки!» Знает, что молоть: для того-де мы и работаем бригадой, чтобы помогать друг другу. Сказал бы лучше: для того, чтобы друг друга подстегивать и чтобы грязную работу делали не наши руководители, а мы сами».

Он работал, сердито суетясь. Монтажники остановили над ним кран и стали медленно спускать тяжелый крюк. Померу уже задели крюком за картуз. Он поднял глаза. «Точно под виселицей».

— Ты что, обормот несчастный! — заорал он. — Голову, что ли, хочешь мне размозжить?

Монтажник с сонным безразличием повернул стрелу крана. Рядом с ним ученик покатывался со смеху.

На блоках зелено-пузатыми каплями круглело масло; пронизанные солнцем, капли эти искрились, как изумруд. Сверлильные станки, точно раскрытые ладони, протягивали к свету свои столы. Помера ничего не видел. По лицу его узкими полосками лился пот, капая с подбородка на руки. Рубашка пристала к спине.

В обеденное время солнце подостлало под котелки слесарей скатерть. Мойщики окон присоединились к слесарям, а Густав Кондор — к припасенному теми и другими салу да колбасе.

— Ешьте, братцы, на здоровье! — предлагал Кондор, в свою очередь, маринованный перец из двухлитровой банки.

Помера с зажатым в коленях котелком уселся чуть поодаль на своем треногом сапожном стуле.

— У вас голова не кружится, когда вы там, наверху? — бросил он рабочим в комбинезонах, но пришлось вопрос повторить, так как они в это время слушали Цирока, а затем Капаш вставил что-то, и все засмеялись. Помера даже не улыбнулся. Ему были уже знакомы шутки Капаша, и он вовсе не прислушивался к ним.

Одно было ясно: сегодня снова произошло что-то, и опять он, Помера, не в курсе дела. Вполне возможно, что шуточки эти по его адресу и хохочут-то как раз над ним. Здесь нет ни одного человека, с кем бы он мог перекинуться словом. Хотя бы пока ест.

Помера слушал, слушал дружное журчание голосов, потом наклонился к говорящим.

— Ну и что вы от этого имеете там? — спросил он громко, перекрыв голоса.

— Где? — с непонимающей миной взглянул на него черноволосый в комбинезоне.

— Там! — указал Помера под крышу.

— Звезды! — улыбнулся чернявый.

— Я бы, к примеру, ни за какие коврижки не полез туда, — Помера опустил вилку. — Нет таких денег, за которые стоило бы человеку рисковать жизнью.

— Надо кому-то и этим заниматься, — возразил черноволосый.

Капаш, кисло усмехнувшись, продолжал анекдот, двигая крупным носом. Мюллер, держась за бока, хохотал.

— Чтоб вам пусто было! — заливался он самозабвенно. — Послушай, Капаш, если б я мог с такой равнодушной миной говорить подобные штуки, я бы давно записался в артисты!

Помера закинул ногу за ногу и чиркнул спичкой.

«Идиоты, — решил он, закуривая. — С тех пор, как эти верхолазы тут появились, наши из кожи вон лезут. Скажите, какие все дружные сразу стали! А завтра опять начнут кумекать, как бы подгадить друг другу. Да, неспроста это веселье. Бедой оно кончится. На погибель свою они хохочут. Немало живу я на земле, но я не видел еще смеха, после которого потом не плакали бы. Солнце и то вон как греет перед грозой… За все на белом свете расплачиваться приходится».

— Мышь! — крикнул кто-то. — Поглядите-ка, вон тут, в железках! Откуда она взялась?

Помера схватил молоток и швырнул им в пронесшийся мимо серый комок. Но мышь оказалась ловчее и скрылась среди баллонов, молоток же Померы угодил в баллон. Мрачным зловещим гонгом ответил металлический цилиндр. Изменившийся в лице Цирок вскочил на ноги.

— Вы сошли с ума! Взорваться, что ли, захотелось?!

Наступила тишина. Помера заморгал под стрелами возмущенных взглядов.

— Далась вам эта мышь! — заметил черноволосый.

— Я ее ненавижу! Чего она тут шныряет? Пусть занимается своим делом!

— А какое у нее может быть дело?

— Пусть лезет в кошачью глотку!

— По-вашему, ее дело — лезть в чью-то глотку?

— Ну что вы уставились на меня? — заорал Помера, побагровев. — Может, скажете, сами вы не жрете свиней да коров? Господь наш и то бараниной питался! Такая здоровая дубина, а порядков земных не знает!

— Тронулся старичок, — отмахнулся парень. — Пускай городит…

— Гляди, молокосос, как бы я тебе по губам не смазал да не научил, как разговаривать со старшими! Белены объелись все! Подумаешь, солнца не видали да циркачей под куполом! Первый раз за десять лет увидели чистые окна — и счастливы! А вот там, где я работал до войны, там, если хотите знать, каждую неделю окна протирали, да не оставляли таких полос! Разве это стекла? Это зебры! Там, брат ты мой, окна сверкали!

Ответа он не стал дожидаться. Схватил свой стул и пересел во двор, возле двери.

Когда уже и последнее оконце ясным глазом взглянуло в небо, чистильщики по гнущимся, как камыши, лестницам сбежали вниз, ловкими, привычными движениями разобрали лестницы и со своими странными, сплюснутыми ведрами в руках, будто тени, гуськом, как и явились, покинули мастерские. Последний затворил за собой железную дверь, и красно-желтые снопы света сообщили о том, что работа верхолазов закончена.

Руки Померы все еще дрожали, они как-то неловко сжимали пассатижи, работа не клеилась, лист оказался мал, не осталось на кромку. И хотя воздушные гимнасты давно удалились, покой Померы был утрачен. Где гарантия, что не отворится снова дверь и в нее быстрыми, мягкими шагами не войдут мужчины в синих комбинезонах, чтобы выбить все из привычной колеи и нарушить душевное равновесие человека?

Перевод И. Миронец.