Венгерский рассказ

Лайош Надь ПУСТЬ ЭРЖИКА ХОДИТ В ШКОЛУ

Тетя Стракота целых два года не выходит из дома. Стара она стала: ей уже восемьдесят три. Два года назад хватил ее удар. К счастью, случай оказался несложный, выздоровела старуха, но с трудом двигает правой ногой. «Пригладил маленько удар маманю», — говорил обычно ее сын, Адам Стракота. Конечно, слово такое может показаться жестоким, да ведь Адам, собственно, потому так говорит, чтоб удержать готовые пролиться слезы, когда он глядит на родную мать. Ох, не пристало плакать старому, шестидесятилетнему крестьянину.

Эржика Стракота — внучка старухи. У Адама и жены его было много детей; в живых остались только трое, и младшая, ей пятнадцать лет, Эржика. Двое других уже давно мужчины; они женаты и живут в деревне в другом месте. Сейчас в комнате собралась семья, живущая вместе: старуха, Адам Стракота, жена его, урожденная Анна Копа, и Эржика. Спор идет об Эржике. Жена хочет отдать дочку в школу — очень уж уговаривает ее учитель. Эржика прошла уже восемь классов, всегда была первой ученицей, говорит учитель: грех не дать ей дальше учиться.

— Учитель, тот не в счет: он уже в сорок втором ходил в коммунистах, — доказывает Адам Стракота, владелец пяти хольдов земли.

— А ты-то кем был? — набрасывается на него жена. — Полубатрак, полухозяин. Не понимаю, как это бедняк может сказать такое. Радоваться должен, что не надо больше обивать у кулачья пороги за свой труд.

— Я пороги не обивал, — отрицательно качает головой Адам Стракота. — Меня повсюду всегда привечали. Меня за мой труд уважали.

— Уважали, как же… — Жена запнулась, подыскивая слова, какими бы сейчас ругнуть еще своего мужа.

Старуха Стракота, несмотря на лето, съежившись сидит в уголке за печкой — там она ютится целый день, кутаясь в темный гарусный платок. И зябнет. Зима ли, лето — ей все равно, она теперь постоянно зябнет. Она и всегда-то сидит съежившись, а сейчас и вовсе сжалась в комочек — боится ссоры. Боится острого язычка невестки, боится сердитой горячности сына. Ох, сейчас начнется: «В драных подштанниках в дом пришел», «Здесь каждый гвоздь мой, мне от родителей достался…» Когда разойдется, всегда так бранится невестка. Адам Стракота недолго молчит, потом ему надоест, он поднимает кулак, пригрозит жене, а бывает, что и ударит. От удара одной лишь старухе больно — немощна стала да сердцем сочувствует бабьей доле. А Анна Копа, гляди-кось, все упорней свое начинает ладить. И всегда-то мужику надоедает раньше: выскочит сын, нахлобучит шляпу — и пошел проведывать деревню… Деревня, где живут Стракоты, виноградная — вино в достатке в каждом доме. Тут и там попотчуют Стракоту, и уж поздним вечером чуть навеселе возвращается Адам домой. А ведь человек он по природе своей незлобивый, с хмельной головы браниться ему неохота. Какое там — еще сам попросит жену, чтобы на него не гневалась.

Так бывало, конечно, хоть и не больно часто, а нынче-то все по-иному. Не бранит Анна Копа мужа, да и тот ее не ударит — нет, непростое решается дело. Старуха Стракота, опираясь на палку, ковыляет на середину комнаты. Останавливается перед сыном и, чтобы значительнее звучали слова, постукивает по полу палкой.

— Пусть идет девчонка в школу!

— Уже и родная мать поворачивается супротив меня? — дивится Адам Стракота.

Старуха выпрямляется, насколько это возможно.

— Никто не супротив, да только пусть идет девочка в город, пусть еще ходит в школу — такой уж заведен порядок: у кого склонность к науке, пускай учится!

— А на какого черта станут ее учить?

На этот вопрос старуха ответить не может.

— На какого? На такого. Пусть учится.

— А в страдную пору маманя вязать снопы за мною пойдет?

— Жена пойдет.

Жена Адама Стракоты обрадовалась неожиданной поддержке.

— До этих-то пор всегда я вязала, — говорит она.

— До этих-то пор, — замечает Стракота с долей презрения. — Слава богу, ты уже не дите. Давненько выпали молочные зубы.

Но женщина не уступает:

— В прошлом году я была хороша. Что это вы зазнались? Да я таких, как вы, двоих уморю.

Когда жена бывает очень сердита, она обращается к мужу на «вы».

— В постели само собой, — говорит Стракота с еще большим презрением. — А в деле? — машет он рукой.

Эржика краснеет и выбегает из комнаты.

Стракота спохватывается и тихо говорит:

— Стесняется барышня. Крестьянская девка, а испугалась отцовских слов. Теперь она того стесняется, что я говорю, а вот выучи ее, и через парочку лет, глядишь, застесняется, что мы с тобой в армяках ходим. Да что в хате с земляным полом живем. А потом и родителей стыдиться станет, ты ее только выучи.

Старуха стоит посреди комнаты, сын и невестка о ней позабыли. Снова стучит она палкой об пол.

— Пусть идет девчонка в школу, — говорит она с силой.

Тихий у нее голос, почти умирающий, но в словах и глазах большая сила.

Адам Стракота не стесняется, он разъярен и на тщедушного учителя, и на жену, и на дочь, а теперь еще и на мать.

— А вас какая муха укусила? — ворчит он на старуху.

Старуха стоит, не уходит за печку. Небывалый случай, что она оттуда выбралась. И она продолжает:

— Кабы я могла ходить в школу. Ведь я сынок… все одно уж теперь, я могу рассказать, ведь я всего-навсего три месяца ходила. Даже старых-то букв не знала. Даже… имя свое не могла… написать.

Голос ее прерывается. Волнение теснит грудь. Адам Стракота старается ее успокоить:

— Вы и так хорошо состарились. Садитесь-ка лучше, маманя, на ваше место.

Эржика потихоньку возвращается в комнату. Испугалась, что не услышит, чем кончится спор. Вошла посмотреть, не случилось ли беды.

— Да, состарилась, — утвердительно говорит старуха. — Ой как состарилась. Вот теперь-то я вам кое-что расскажу… кое-что из жизни своей. — Старуха умолкает, трудный это для нее разговор. — Ну, все одно. Ведь вы не поверите, — глядит она на свою невестку, — что в девушках я красива была когда-то, самая красивая девушка в деревне.

Помолчала, поглядела вверх, словно подивилась на потолок, лицо ее стало каким-то особенным, как говорят, одухотворенным. Все успокоились и усмехнулись. Да и как тут не усмехнуться, когда такая, можно сказать, уродливая старуха вдруг заявляет: «Я была самая красивая девушка в деревне». Нет, и не вообразить такое, когда видишь перед собой острый подбородок, длинные узкие губы, крючковатый нос и огромную бородавку с седыми волосками на кончике носа. Безобразная старуха, да вот… была самая красивая девушка в деревне.

Плохо видят подернутые пеленой старушечьи глаза, не видит она, как все ухмыляются, и продолжает смущенно, с трудом переводя дыхание:

— Отец ваш кучером служил у барина. Парадным кучером. Барыня хотела женить его на своей горничной. А он одну меня любил. Да хоть бы ему самого графа Мендеи дочь посватали, и ту бы не взял, — он меня любил. После сбора винограда должны были мы венчаться. А я очень боялась дня венчания — была у меня тайна.

Эржика подумала, что ей опять придется выйти из комнаты, но решила — успеет. Адам Стракота уставился в землю, а жена его подвинулась к свекрови.

— Я писать не умела, — говорит старуха. — Даже имя свое подписать не могла.

Невестка сразу потеряла интерес, зато Эржика — вся внимание.

А старуха говорит, по безотчетному побуждению поворотившись к девочке:

— Была я страсть как стыдлива. Может, господин учитель и выучил бы меня хотя бы имя в книгу вписать, — нас в ту пору венчал священник, — да вот стыдилась я в своей неучености признаться…

Адам Стракота прислушивается не к словам старухи, а к тому, как свистят ее легкие, с трудом втягивающие воздух. Он закашливается, заглушая готовое вырваться рыдание. А старуха продолжает, словно бы говорит только для Эржики:

— Венчал нас с дедом твоим молодой красивый батюшка. Потом надо было войти в ризницу и подписать свои имена. Деду первому протянул перо его преподобие. Дед, тот писать умел, он в солдатах грамоте выучился. Такую завитушку вывел, что…

Снова старуха прерывает рассказ.

А Эржике не терпится:

— Говорите же, бабушка. Интересно, как в сказке.

— Зато чистая правда… Стою это я, сжимаю пальцами ручку и на молодого батюшку с мольбою гляжу — кажется мне, сотворит он чудо. А батюшка поглядел на меня и, засмеявшись, сказал: «Крест поставьте, душенька. Или вы и крест поставить не умеете?» — спросил он с издевкой… Я на деда твоего поглядела. Лицо его красным от стыда сделалось. Да не того он стыдился, что я писать не умею, это он потом уж рассказывал, а того, что поп молодой меня перед всем миром осмеял…

Старуха уже не задыхается, словно ощутив прилив новых сил. Задумалась, потом заговорила быстрее:

— Весь день, всю ночь я думала над тою издевкой. На свадьбе силком проглотила пару кусков. Будто бы злой дух какой все шептал мне в ухо: «Поставьте крест, душенька». Всю мою жизнь загубил тот случай. Нет… не могла защищать я… ни перед кем… свою правду. Какая же правда может быть у того… кто имя… даже имя свое подписать не умеет?

Совсем из сил выбилась старуха. Должно быть, за целую жизнь не говорила столько сразу. Закружилась у нее голова, и она просительно смотрит на сына. Большой, угловатый человек берет ее на руки и несет в угол за печку. Усаживает на стул и, став рядом, бережно обнимает. И молчит.

Жена Адама тоже молчит, стелет постель старухе. Потом заботливо подводит к постели, раздевает и укладывает спать, как ребенка. Старушка так мала, что почти теряется среди подушек, но, когда ее укрывают, из-под пухового одеяла высовывается седая птичья головка.

В голове Адама Стракоты теснятся разные смутные мысли. Учить надо девочку… И еще кооператив… Много, ой много книг на полке у учителя. Надо бы попросить почитать. Что там может быть написано, в такой книге?.. Он говорит:

— Завтра отвезу Эржику в город, в школу, — и, низко наклонившись к матери, добавляет: — А вам, маманя, куплю мягкое кресло, такое, как у врача в приемной.

Он глядит на мать, слышит ли, что обещает сын?

Не слышит старуха. Она уже и того не знает, что лежит здесь, в низкой комнате с бревенчатым потолком. Она идет по большому-большому лугу, даже не идет, а парит над ним. На этом большом-пребольшом лугу воздух ясен и свеж, и вокруг нее толпится народ. Все знакомые. Вот ее муж — он погиб в четырнадцатом году, — а вон девчонки и мальчишки, с которыми она вместе ходила в приходскую школу. Недолго с ними ходила, а все-таки помнит. А вот летит перед нею большая стая гусей, те самые гуси, которых она стерегла, когда ей всего-то семь лет было. Какие у них гладкие перья! Она выдергивает одно из хвоста гусака и очиняет. Она улыбается. И весь луг, и облака, и голубое небо исписывает своим именем. А перед нею стоит молодой священник, тот, который ее венчал, и любезно, поощрительно улыбается…

— Гляди, какое лицо у нее красивое, — говорит жена Стракоты мужу.

— Совсем молодое стало, — соглашается Адам, и на глазах у него выступают слезы.

Эржика выбегает из комнаты. Слышно, как она во дворе плачет.

Перевод Е. Терновской.