Венгерский рассказ

Йожеф Лендьел НЕРАЗРЫВНЫЕ УЗЫ

Старый хирург, профессор Адам Адамфи официально не занимал никакой должности в больнице. Он больше не числился штатным врачом, а скорее сам нуждался в медицинском обслуживании, так что старика только из жалости и уважения к славному прошлому держали при больнице — у него не было никого из близких, и совесть не позволяла его молодым коллегам указать старику на порог, чтоб он покинул больницу и попал куда-нибудь в другое место, где ему наверняка будет хуже.

Бедняга стал «ходячей мумией», или «мощами», как называли его молодые врачи.

Все же иногда, хоть и редко, он облачался в белый халат и, тряся головой, обходил палаты, где в былые времена каждый больной ловил его взгляд, пытаясь прочесть в глазах врача надежду на выздоровление, а сестры и начинающие врачи трепетали, когда на них за малейшее отступление от правил мог обрушиться его гнев. Теперь некогда грозный хирург был всего-навсего кроткой и безобидной тенью, и никто не мешал ему расхаживать в белом халате, если уж старику так нравилось.

Иногда он неделями не показывался из своего кабинета, который теперь превратился в больничную палату. Однажды прошел ядовитый слух, будто в спешке, не найдя горшка, он оправился в собственный ботинок. Но всем этим разговорам пришел конец, с тех пор как Маргит, старшая операционная сестра, которая уже давно знала Адама Адамфи, стала ходить за ним… Маргит никого даже близко не подпускала к нему…

И в это утро старый профессор в своем неизменном белом халате, тряся головой и немощно семеня, забрел в приемный покой. Главный врач и его ассистент Амбруш Яром, крепко сложенный, но несколько бледный молодой человек, осматривали больного, которого только что доставила «скорая помощь». Оба попросту не заметили старика хирурга, застывшего рядом.

Пациент — человек лет тридцати, полный, с признаками ожирения; у него воспаление брюшины, высокая температура. При осмотре выяснилось, что и сердце у больного крайне изношенное, так что сомнений быть не могло: он умер бы на операционном столе.

— Не операбелен, — заключил главврач. — Поместите его в четвертую палату!

Санитарка уже развернула было каталку к выходу.

— Стойте! — неожиданно поднял руку Адамфи, протестующе, повелительно. — Немедленно оперировать!

Санитарка остановила каталку.

— Позвольте, господин профессор, но сердце…

— Следует оперировать!

— Господин профессор, вы не прослушали его сердце… Больной… — вежливо улыбаясь, объяснял элегантный главврач, но снова Адамфи прервал его:

— Знаю! Мне достаточно было взглянуть на цвет лица. Это сердце выдержит тридцать минут.

— Брюшная полость вся заполнена гноем. Если учесть, что и часа было бы мало… Мортальный исход во время операции…

— Ну а если не оперировать?

Главврач бросил взгляд на больного; тот был без сознания. Однако на всякий случай врач сказал шепотом:

— Сорок восемь часов.

— Готовьте больного. Оперировать буду я.

Врачи переглянулись. Неприятная штука, когда больной умирает под ножом. Тут не только страдает репутация больницы, но и врачи лишаются чувства уверенности в себе.

— И ты дашь согласие? — тихо спросил Амбруш Яром у главврача.

— Да ведь все равно исход предопределен, — шепнул тот в ответ и махнул рукой. Затем обратился к Адамфи: — Если позволите, доктор Яром и я будем вам ассистировать.

Старик высокомерно кивнул и направился к умывальнику. Операционные сестры и ассистенты машинально последовали его примеру.

Операция, как всегда, началась неторопливо, затем приняла обычный рабочий ритм, но вскоре переключилась на стремительный темп, как взбесившийся часовой механизм.

Старик хирург, на кого Амбруш Яром в последнее время смотрел как на мумию с непрестанно трясущейся головой, мастерски вскрыл брюшную полость — так быстро и безошибочно, как Ярому еще никогда не приходилось видеть. Затем, словно у Адамфи не было времени размышлять, пинцеты в мгновение ока очутились на своих местах, зажимы остановили кровотечение, врачи и сестры едва успевали выполнять отрывистые указания профессора. От жарких ламп по их лицам катился пот. И старый Адамфи время от времени тоже откидывал голову, чтобы молоденькая сестра отерла салфеткой лоб.

Вся операция не длилась и получаса. Сердце выдержало, операция прошла удачно.

— Поздравляю вас, господин профессор! — облегченно выдохнул главный врач.

Старик тыльной стороной ладони смахнул с кончика носа каплю пота. Затем кивнул, улыбнувшись с царственной снисходительностью.

Санитарка взялась за каталку. И вдруг Адамфи вскрикнул:

— Стойте! Не увозите!

Санитарка остановилась.

— Вскроем вторично! Операция не доведена до конца. Мне кажется, там что-то еще осталось… Я должен проверить.

— Но, господин профессор… — начал Амбруш Яром. — Операция мастерски…

К счастью, вмешался главврач. Одной рукой он обнял профессора, а другой сердито махнул санитарке. Та поспешно двинула каталку. — Отложим на завтра, дорогой господин профессор, — заговорил главврач, обнимая Адамфи. — Завтра. Сейчас больной нуждается в отдыхе.

Но старик оттолкнул главврача.

— Чушь! Не видите разве, операция еще не окончена!

— Да все прошло блестяще… — начал было Амбруш Яром, но главврач снова прервал его.

— Как угодно господину профессору, — весело проговорил он.

— Я требую! — воскликнул старик, глядя вслед удалявшейся каталке. — Я требую… — повторил он плачущим тоном.

— Позвольте, — вмешалась старшая операционная сестра и без дальнейших пререканий сделала инъекцию в обнаженную руку старика. Сестре Маргит это было дозволено. Она наведывалась к Адамфи каждый день, на ней лежали все заботы о старике: она забирала грязное белье и давала чистое. Сейчас сестра Маргит сделала повелительный жест своей любимице Бёжи, самой молоденькой из сестер. Обе женщины подхватили Адамфи под руки и повели, поддерживая.

Когда они шли, Маргит кинула взгляд на профессора. Она увидела его лицо — уверенное, торжествующее. Но тут идущая с другой стороны Бёжи внезапно почувствовала, как большое тело его дрогнуло и тяжело осело на руках. Она взглянула на старика. Лицо его исказилось, рот скривился, глаза остекленели.

— Ой, — ужаснулась девушка.

В этот момент Амбруш Яром оказался напротив них. Достаточно было глянуть на лицо старика, как врач все понял.

— Стойте! — крикнул он, быстро подкатил пустую каталку и подхватил наполовину парализованного Адамфи.

Прибежал главврач.

— Лед, инъекцию немедленно! — распорядился он. И, взглянув на Амбруша Ярома, добавил, кивнув: — Да, верно.

Амбруш Яром и сестры взялись за каталку. А главврач грузно рухнул на стул. Теперь он уже не казался столь элегантным. Минут десять просидел он недвижно, сжимая руками виски. Сестры тихо позвякивали инструментами. Чистые звуки стекла и металла возвращали операционной привычную атмосферу.

Когда вернулся Яром, главврач все так же сидел, не меняя позы. Заметив молодого врача, он встал и медленно вышел. Амбруш Яром, чувствуя дрожь в коленях, безмолвно последовал за ним.

Войдя в кабинет, главврач налил спирта в две одинаковые мензурки — ровно по пятьдесят граммов.

— Такого хирурга ты больше не увидишь! — сказал он молодому коллеге и залпом опрокинул спирт.

Амбруш Яром только пригубил и, соглашаясь, кивнул.

— Сколько лет старикану?

— Всего семьдесят три…

— Как и моему отцу… — тихо проговорил Амбруш Яром.

Он пожал руку главврачу и прошел прямо к директору просить трехдневный отпуск.

— По семейным обстоятельствам? — спросил директор.

— Можно сказать — да. Но я прошу в счет очередного отпуска.

— Вы измотаны… Понимаю. Ну что ж, пожалуйста, у меня нет возражений… — Он уже знал об истории с Адамфи.

Пока секретарша улаживала все формальности, молодой врач позвонил жене.

— Мне надо срочно поехать к отцу.

— Что-нибудь случилось?

— Нет. Просто я быстро принимаю решения, ты же знаешь, — ответил Амбруш Яром.

— Знаю! За это я люблю тебя. Да, и правду сказать, не видел ты его давно. Так я уложу чемодан, хорошо?

Пока он заканчивал дела, наступил вечер. Он сел в небольшой спортивный автомобиль и медленно стал выбираться из лабиринта улиц.

Навстречу лишь изредка с грохотом проносились глазастые — с громадными фарами — грузовики, которые торопились доставить большому городу провизию на завтрашний день.

Машина шла плавно. Он мог бы и увеличить скорость, но сдерживал себя, чтобы не нагрянуть домой слишком рано. Да и в руках он как-то не чувствовал привычной уверенности: эта утренняя операция стоила ему нервов.

Амбрушу было двадцать девять лет; два года, как он женат.

В семье он был младшим, поэтому-то и смог учиться. Его старший брат работал в кооперативе, на скотном дворе, средний был трактористом, сестры все давно повыходили замуж, мать умерла. Отец жил у Антала, тракториста. В последнем письме, которое под его диктовку писала невестка, так как сам отец писать не любил, он сообщал своему младшему сыну, что здоров, получает пенсию и что все у него в порядке.

Маленькая «шкода» бесшумно скользила по шоссе, выхватывая из тьмы длинные ряды пока еще голых тополей. «Семьдесят три — это много…» — думал Амбруш Яром. Он продрог от пронизывающего ночного ветра… «Много», — повторял он вполголоса. Молодой человек взглянул на свои руки, покоящиеся на баранке: они словно бы жили самостоятельно и совершенно независимо от него выполняли необходимые движения. Сильные, твердые и чуткие руки хирурга.

Ему вспомнилась странная фраза, которую его жена зачитала ему однажды вечером из какой-то книги несколько месяцев назад. «Один час, один день, выхваченный из нашей жизни, пожалуй, еще может быть логичен… но вся жизнь — это нагромождение случайностей».

Тогда Амбруш только кивнул, смысл этих слов лишь сейчас дошел до него… Он не был поверхностным человеком, просто у него не хватало времени заниматься чем-нибудь еще, кроме медицины. Ни теперь и ни раньше, в университете. Ему приходилось труднее, нежели тем, кто вырос в собственных детских. Но сознание, что ему труднее, в то же время и подстегивало его. Амбруш знал, что он ничем не лучше своих братьев и ему не стать бы врачом, будь он один в семье или родись они после него. Чувство признательности спасло его от зазнайства, заставило работать самоотверженнее, и в результате он стал лучшим хирургом из однокурсников, перед которым были открыты все пути.

Сейчас здесь, в машине, он решил, что заберет с собой отца. Жена поймет, что это его долг. Да и что бы он был за врач, если бы по отношению к собственному отцу не сдержал клятвы врача, данной всему человечеству?..

Ему хотелось приехать к отцу на рассвете, когда в доме встают, взглянуть на еще не прибранные постели.

Постель старого Адамфи сестра Маргит содержит в образцовом порядке. А его отец… в какой постели спит он? В теперешнее время у старика есть пенсия, к тому же от всех ему почет и уважение — словом, у отца есть все. Но, взглянув на его постель, он увидит главное: любовь или равнодушие к отцу со стороны домашних… А впрочем, как бы там ни было, не может быть отцу настолько хорошо в захолустье, чтобы он решил не брать его с собой в центр…

Когда машина подкатила к деревне, на востоке зеленоватыми и белесыми красками пробивался рассвет. Амбруш Яром узнал «мочило» — старое болотистое озерцо, где раньше замачивали коноплю. Зимой после школы они каждый день сбегались сюда в сапожках, подбитых гвоздями, кататься на льду. Сапог то и дело с разгону наскакивал на торчащие из-подо льда охвостья жухлой осоки, дети падали, ушибались, синяки не сходили с боков и коленок, но им было все нипочем. А в этом году зимы почти не видели… Наверное, и с неделю не продержался лед на озерке, которое сейчас казалось зеленым — первое ярко-зеленое пятно, увиденное им сегодня на рассвете.

Амбруш Яром опоздал: молодой врач забыл, как рано встают в деревне весенней страдой. Брат уже надевал на плечо сумку с провизией, откуда торчали уголки чистого холста. В постели нежились только дети.

Невестка налила из кувшина пенящееся парное молоко.

— Где отец? — едва успев поздороваться, спросил Амбруш.

— Сеять пошел, — засмеялся брат.

— Брат еще собирается, а пенсионер уже сеет?

— Да ведь вы знаете отца, — рассмеялась невестка. — Попробуй его удержи, коли он что затеял! — Невестка смеялась, но не от злого сердца, глаза светились добротой.

— Пошли, сам увидишь, — предложил брат.

Жена брата принялась тормошить детей, а братья вышли во двор.

— Садись, — сказал Амбруш Яром и открыл дверцу машины.

— Сиденье маслом заляпаю. Давай-ка уж лучше на моем испытанном…

Мотоцикл, тарахтя и стреляя, мигом вынес их за околицу. Когда они поравнялись с трактором, Амбруш Яром тронул плечо брата.

— Твой стоит?

— Мой коняга!

— Останови.

— Я подвезу тебя.

— Пешком дойду. Далеко это?

— Да не так уж оно и далеко. Сразу как поднимешься, за холмом.

Через считанные минуты Амбруш Яром был уже на самом гребне небольшого пологого холма, откуда и правда увидел отца.

Отец шагает по пахоте, удаляясь от Амбруша, спиной к нему. Он сделает шаг, остановится, и рука его описывает правильный полукруг. Снова шагнет, остановится, и снова рука взлетает в широком взмахе, словно кресты кладет пред алтарем в сельской церкви.

Отец одет во все черное, а на шее сзади два белых крылышка, похожих на уголки салфетки, повязанной малому ребенку.

Размеренно доходит он до конца полосы, поворачивает… Теперь он идет навстречу Амбрушу. На шее у него висит что-то белое, напоминающее торбу. Старик сделает шаг, остановится, и, будто благословляя, рука его описывает размашистый полукруг. Новый шаг — новый взмах руки: человек постепенно приближается.

— Отец!

Старик всматривается из-под ладони. Только теперь он замечает сына.

— Амбро! Никак ты? Сейчас, сынок… — И опять он делает шаг, останавливается, запускает руку в белую холщовую торбу и разбрасывает семена.

Наконец он подходит к сыну и протягивает жесткую руку.

— Добро, сынок, что отца не забываешь.

— Я думал, отец, вы на пенсии. — Молодой человек не выпускает большой заскорузлой руки старика.

— Так я и есть на пенсии.

— Да что-то непохоже, — улыбается Амбруш. Крепость отцовской руки радует сына.

— Сеять, вишь, срок…

— А тракторы что же?

— Машины само по себе. Я ихнего хлеба не отбиваю. Но отсюда, — отец кивает на большой, с завязанным верхом мешок, — отсюда моя делянка, и засеваю я ровно столько, сколько берет один трактор с сеялкой. Мешок лежит точно на месте, где кончается пашня, которую мне доверили.

— Что вы сеете?

— А ты разве не видишь?

Амбруш нагибается к земле.

— Конопля?

— Она самая.

— А ведь раньше у нас не сеяли коноплю.

— Дед твой сеял. И теперь снова поняли, что надо сеять, потому как стоящее это дело. — Он освободился от холщовой простыни, висевшей у него на шее наподобие люльки, сел на мешок и жестом пригласил сына сесть рядом. Потом погладил суровый холст. — Мать-покойница ткала, еще до замужества. На кровать этот холст никогда не стелили.

— Берегли?

— Только этот кус, единственный. Берегли к севу, чтобы выходить как на праздник.

— Ах вот оно что… — улыбается сын.

— Ты помянул трактор? С трактором, конечно, легче, но ведь в нашем хозяйстве и лошадь нужна, и живой человек, сеятель. Вот, может, приспособят с самолета сеять — тогда другое дело.

— Сеять с самолета? Да неужели и это у вас уже есть?

— Пока нет, но и то сказать: кто мешает? — Он засмеялся. — Полоть, слухи ходят, уже пропалывают сами машины. Да, лихо пошло бы дело! Сеять-то я еще могу, а вот в прополке меня и внук обставит. Детские косточки гибкие.

— Это верно. А как, отец, нравится вам кооператив? — смущенно спрашивает Амбруш.

— Не будь там все гладко, и то понравился бы, потому что другому нечему быть. А у нас кооператив хороший! Мне вот пенсию дали, нужды ни в чем не имею. И сеять вышел не потому, что нужда подгоняет.

— Я за тем приехал, отец, чтобы забрать вас в Пешт, будете жить вместе с нами.

— В Пешт? Ну уж нет, сынок. Опять же, эту свою невестку я хорошо знаю. А твою жену всего раз и видел. Постой, когда же это было… На свадьбе.

— Уверяю вас…

— Согласен, она у тебя славная. Но я все же останусь здесь, у этой невестки. Не привык я менять жилье, как рубаху. Да и к чему, жить мне уже недолго осталось.

Руки у отца по-прежнему сильные. Врач охватывает взглядом лицо, шею отца. Старик худ, цвет лица у него подозрительно серый. Как высохшая от зноя земля в августе… Амбруш Яром многое может узнать по цвету лица, недаром он воспринял опыт у преемников профессора Адамфи.

— Какое там недолго, — начинает он с той профессиональной бодростью, которую усвоил в больнице. — Еще спляшете со своей пештской внучкой!

— Спляшу. Только с твоей племянницей, у нее через неделю после пасхи свадьба. Но на будущий год едва ли, что ты там ни говори…

Отец открывает мешок и наполняет зерном сложенный вдвое холст, который сейчас еще больше напоминает суму, в какой батрачки когда-то носили в поле детей. И уже через плечо бросает сыну:

— Ступай домой. Я скоро кончу, к двенадцати буду дома.

Амбруш долго стоит и смотрит на удаляющуюся спину; следы отца как по линейке тянут прямую цепочку в рыхлой и волглой весенней земле… В августе, знает Амбруш, эта земля будет высохшей, серой, как лик отца.

Вот старик дошел до края, повернул обратно, вычерчивает новую прямую в пахоте рядом с полосой, куда уже легли семена. По этой полосе равномерно рассеялись серые крапинки конопляных семян, и почти ни одно не легло дальше круга, очерченного рукой.

— Ступай домой, — велит отец, вновь поравнявшись с сыном. — Невестку обидишь.

Полдеревни мальчишек толпились во дворе вокруг «шкоды». Невестка угостила гостя вкусными лепешками, горячими, тающими во рту.

Амбрушу не хотелось спать, но, поддавшись уговорам невестки, он ненадолго прилег отдохнуть. Лег на кровать отца. На постели были старомодные, розовые в красную полоску наволочки и такой же чехол на перине. Сын придирчиво осмотрел все, пощупал: постель была опрятная, мягкая и удобная для старика. Он не заметил, как заснул.

В полдень пришел отец.

Невестка в воскресном платье выставила на стол городскую фарфоровую посуду. Ребятишки, умытые, с чисто выскобленными ладонями и мордашками, уселись за стол. Брат-тракторист обедал в поле. Амбруш Яром с беспокойством поглядывал на старика.

— Очень устали, отец?

— Как сказать… Полный день было бы тяжеловато. А так можно. Все одно сею в последний раз.

— В Пеште действительно сеять не придется, разве что фасоль на балконе.

— Я не о том говорю. До жатвы я, пожалуй, еще дотяну. А до сева — едва ли.

— Ох, отец! — не стерпела невестка. — И что вы такое вечно на себя наговариваете!

— Не вечно. В прошлом году я такого не говорил. — Он наливает вина в двухсотграммовый стакан. — И вина вкуса не чувствую, не нравится так, как прежде…

— Вот я и говорю, что вам нужно ехать в город. Покажем вас хорошим специалистам. Сам я, как вы знаете, хирург. Но в Пеште сходили бы с вами к одному опытному терапевту.

— А ты что же и сам разобраться не мог бы? — Старик прищурился. — Сдается мне, ты ведь тоже понимаешь!

— Я больше в ранах разбираюсь. Режу, вскрываю, переломы сращиваю.

— Хорош доктор! Это все равно, как если б я, к примеру, пошел на базар торговать лошадью и разбирался бы только в зубах — сколько лет коняге. А копыта пусть другой смотрит? А брюхо, может быть, повитуха?

— Не совсем так, но похоже. Человек — очень сложный механизм.

— Механизм в нем, конечно, есть. Да только человек свое знает: покуда он жив, надо сеять, потому что человек тебе не просто машинка… Он должен сеять — даже если жатву снимать придется кому-то другому… Я не пью, но ты пей, сынок.

— Мне нельзя, ведь я за рулем.

— Но ведь ты не сегодня уедешь?

— Если бы мог надеяться, отец, что вы со мной поедете, я бы, конечно, остался. Подождал бы, пока вы проститесь со всеми, соберетесь, то да се… Подумайте. Лучше, пока не поздно, обойти беду.

— Понятное дело, лучше. Но никакой беды и не будет. Видишь, я пока что сеять могу.

— И не что-нибудь: даже коноплю! — попытался перевести разговор на другую тему Амбруш.

— Коли понадобится, так и коноплю. Веревка ведь тоже нужна. Не мне, правда, — отец лукаво подмигнул, — не про меня та пословица: «Пусть вешается, кому стареть страшно». Я уже состарился, и все идет как у добрых людей. — Он показал на внуков. — А у тебя… у вас еще нет пострелят?

— Наверно, на будущий год. Теперь уж можно, встали на ноги… Да я и не гонюсь за большими деньгами, хватает зарплаты врача. Так что на будущий год мы запланировали, как теперь принято говорить…

— Ага, на будущий год. Да, планировать, конечно, надо. И я планирую… Но, жаль, что ты уезжаешь. Ночью быть дождю, дорога раскиснет.

На прощанье старик протянул сыну руку. Тот склонился над отцовской рукой и поцеловал ее.

— Это еще что за фокусы? — рассердился старик. — И когда только ты войдешь в разум?! Наверно… — Но старик больше ничего не сказал, только погладил жесткий вихор на макушке младшего сына.

Амбруш Яром включил третью скорость. Когда он выбрался на обсаженное тополями шоссе, небо нахмурилось, закрапал дождь.

Теплый весенний дождь барабанил по ветровому стеклу и дорожками слез стекал вниз.

«Дворник» пощелкивал, стирая потеки капель. Тополя и шоссе блестели в отраженном землею свете.

Амбрушу вспомнился иной свет: о нем были строки в книге, которую — еще до свадьбы — ему читала жена в один из таких же вот пасмурных вечеров; но это была не та книга, о которой он вспоминал по пути в деревню, а другая, тоже старинная.

Перевод Т. Воронкиной.