Венгерский рассказ

Ласло Камонди ПОСЛЕДНЯЯ ИГРА

В фешенебельном курортном городке близ Балатона в зале для настольного тенниса на среднем столе играли двое — дочь министерского советника и сын здешнего тренера. Стройный, с красивыми глазами гимназист, небрежно держа в руке ракетку, играл лениво, слегка покачиваясь. Время от времени, когда ему становилось невмоготу от монотонной перекидки, он резко гасил мяч и, пока выступавший в роли добровольного подавальщика мячей кавалер девушки бегал за укатившимся целлулоидным шариком, ждал, скучающе глядя перед собой.

Барышня была в него влюблена, но сын тренера тактично этого не замечал. Он никогда не принимал ее приглашений прокатиться с ее компанией на яхте или погрести на байдарке.

Около трех часов пополудни через зал проследовал немецкий майор в сопровождении двух мужчин, также в форме вермахта. Вслед на ними появился и господин министерский советник, который хотя и знал о сердечных склонностях дочери, но отнюдь не собирался жертвовать ради этого своей привычкой вздремнуть после обеда.

Барышня, в свою очередь, тоже знала об этой слабости отца, а потому каждый день спешила в зал именно после обеда.

Немцы, майор и обер-лейтенант, начали играть за соседним столом. Судил переводчик майора, курносый парень из местных немцев, затянутый в унтер-офицерский мундир; он повсюду неотступно следовал за шефом, словно телохранитель. Переводчик громко, по-военному объявлял счет. Майор, взмахивая ракеткой, что-то выкрикивал и сопел — он явно злился на своего партнера обер-лейтенанта, в недавнем еще прошлом учителя музыки в Вене. Обер-лейтенант добродушно посмеивался — его, как видно, нимало не интересовал результат игры. Если шеф укорачивал удар, он не тянулся за мячом, а мяч, не коснувшийся стола, ловил не рукой, а на ракетку, получая штрафное очко, и отправлял его назад, два-три раза пристукнув об пол.

Такая игра раздражала майора.

Кроме того, его бесило, что ежедневно в эти послеобеденные часы он вынужден довольствоваться компанией обер-лейтенанта, слишком слабого для него партнера, который в довершение всего еще и равнодушен к тому, выиграет он или проиграет.

Окончив первый сет, майор отдал ракетку переводчику, сел на скамью, стоявшую между двумя столами, закурил сигарету и с видимым удовольствием стал наблюдать за неумелыми, но полными грации движениями девушки с густыми черными волосами, разметавшимися во время игры.

— Кларика, довольно, прекрати игру, — сказал министерский советник, перехватив взгляд немца.

Советник, облаченный в белоснежный костюм и соломенную шляпу, сидел напротив майора, выставив вперед ногу. Каждая улыбка дочери, адресованная гимназисту, заставляла его нервно менять ногу. Ему правилось, что парень — пусть даже сопляк-гимназист — ведет себя с таким достоинством, но в то же время его полное равнодушие к дочери задевало отцовское тщеславие. «Конечно, будь этот парень с ней полюбезнее, — думал он. — Клара не твердила бы его имя во сне».

— Клара, ты слышала? — по-отечески строго повторил советник.

— Да, сейчас, — отозвалась девушка, не прекращая игры.

Впрочем, это была даже не игра, а сплошное кокетство. И то, как она смеялась, подчеркивая свою неловкость, и то, как прикусывала при сильном ударе пухлую нижнюю губу. Наконец, устав от безуспешной демонстрации своих прелестей, она опустила ракетку и грустно сказала:

— Ах, Шани, вы никогда не научите меня играть как следует. Да вы и не хотите!

Гимназист улыбнулся и промолчал.

— Пора кончать игру, — выдержав паузу, продолжала девушка. — Я вижу, вы устали. — Она тщетно пыталась скрыть досаду. — Впрочем, я тоже устала…

Девушка мило улыбнулась, бросила ракетку на стол и повернулась на каблуках.

— Ну а со мной? Мне бы вы подарили еще пять минут? — спросил молодой человек с манерами аристократа и острым кадыком на длинной шее, тот, что собирал для девушки мячи во время игры.

Советник поддержал его тоном, в котором одновременно прозвучали и просьба и приказ.

— Да, да, поиграй немного с Эгоном!..

— То прекрати, то поиграй… Странный ты, папка, — бросила девушка через плечо и пошла к выходу.

Остановившись у последнего стола, она обернулась. Увидев, что ее партнер-гимназист и не думает следовать за ней, сердито надула губки и вышла вон из зала.

Переводчик и обер-лейтенант тоже прекратили игру и присоединились к сидевшему майору. Через несколько минут переводчик встал и подошел к гимназисту. Тот сидел в углу и читал книгу.

— Герр майор желает играть с тобой! — сказал переводчик.

Гимназист, оторвавшись от книги, поднял глаза.

— Мы, кажется, незнакомы, — сказал он с удивлением. — Значит, вы не можете говорить мне «ты».

Переводчик коротко, с видимой досадой пробормотал извинение.

Гимназист перевернул страницу и, не поднимая головы, сказал:

— Передайте герру майору, что я в его распоряжении. Только закончу главу. Это займет минут десять-пятнадцать.

— У герра майора есть мало времени, — коверкая венгерскую речь на швабский манер, многозначительно произнес унтер-офицер.

— Очень сожалею, — отозвался гимназист. — Я устал. А когда я устал, я не играю!

Он опустил голову и едва заметно усмехнулся.

Переводчик, кипя от возмущения, все слово в слово доложил шефу. Обер-лейтенанту явно понравился и ответ гимназиста, и то, что за ним скрывалось: он улыбнулся во весь рот. Майора больно ужалил полученный отказ, но он сдержался. Встал, медленно прошелся вокруг стола, громко кашлянул, затем взглянул в сторону гимназиста.

Тот не шелохнулся, углубившись в книгу.

— Сыграйте пока партию с Гансом, господин майор, — предложил обер-лейтенант, кивнув в сторону переводчика, которого он открыто презирал, как презирают лакеев.

Майор высокомерным жестом подозвал переводчика к столу. Ганс от переполнявшей его злости и сознания того, что он не может быть достойным партнером своему шефу, играл хуже, чем обычно. Ронял ракетку, промахивался или в пылу усердия так наваливался на стол, что чуть его не опрокидывал.

Когда майор начал играть с переводчиком, гимназист захлопнул книгу, сунул ее под мышку и неторопливо вышел из зала, к немалому удовольствию обер-лейтенанта, молча наблюдавшего эту сцену. Обер-лейтенант отошел в дальний конец зала и, зайдя за шведскую стенку, выполнявшую роль перегородки в зале, продолжал следить за играющими, а потом вышел.

Зал между тем постепенно наполнялся публикой. Вскоре были заняты и два пустовавших стола. У среднего упражнялись две дамы: одна маленькая и полная, вторая высокая, с красивой фигурой, сильно накрашенная женщина лет тридцати — владелица салона мод в Будапеште. Вскидывая начерненные брови и потряхивая платиновыми волосами, светская львица то и дело поглядывала на обер-лейтенанта, откровенно с ним кокетничая. У второго стола играли сын первого скрипача цыганского оркестра из будапештского ресторана «Центральный» и его младшая сестра. Молодой человек учился в консерватории и был приятелем гимназиста Шани. Эта пара играла темпераментно, со страстью, сопровождая игру эмоциональными возгласами.

Через четверть часа в зал вернулся гимназист. За это время он успел переодеться — теперь на нем были белые брюки и спортивные туфли, а его грудь и плечи обтягивала майка с короткими рукавами. В мускулистых загорелых руках он держал изрядно потрепанную, красивой формы ракетку и легонько вертел ее, разминая кисть.

Он подошел к столу майора и молча остановился.

При виде гимназиста майор вежливо улыбнулся и сказал переводчику, чтобы тот уступил ему место.

Переводчик тотчас повиновался и сел возле сетки. Угодливое выражение его лица говорило о том, что он готов судить хоть до утра.

Партнеры начали разминку. Каждый старался определить сильные стороны, нащупать уязвимые места, разгадать манеру игры противника. Майор был игроком резко выраженного атакующего стиля, но предпочитал не рисковать, избегая сильного завершающего удара, если бить было неудобно.

Немец играл левой рукой. Короткие, резаные мячи его ложились близко у сетки.

— Герр майор сказал, — передал переводчик слова немца, — если у вас нет возражений, можно начинать.

Услышав голос майора, обер-лейтенант вернулся в зал и, прислонившись к шведской стенке, стал наблюдать за игроками.

Гимназист ответил, что возражений не имеет (хотя он еще не успел как следует разведать наиболее слабую сторону майора — его игру в защите).

Подавать начал майор. Подачи у него были сильно закручены, непривычны для Шани, и при первой смене подачи майор выигрывал со счетом четыре — один.

При счете пятнадцать — пятнадцать обер-лейтенант неожиданно предложил майору пари: он ставил сто марок, если гимназист выиграет. Пари было принято.

Шани не говорил по-немецки, но понимал. Когда обер-лейтенант предложил пари, он поднял на него глаза, а когда музыкант из Вены приятельски ему подмигнул, то решил про себя, что не уступит немцу ни одного сета. Если сумеет, конечно.

В конце первого сета счет стал двадцать — двадцать. Майор подал короткий, коварно закрученный мяч. Шани отбил его в сетку. Теперь подавал он. Стремясь подать сильно, в самый угол, гимназист ошибся — мяч пролетел мимо, не коснувшись стола.

Первый сет выиграл майор.

Противники поменялись местами, а число зрителей значительно возросло. Все, кто слышал, как заключалось пари, сгрудились вокруг их стола.

До середины второго сета счет возрастал ровно, очко в очко.

Переводчик, судивший игру, по-солдатски коротко объявил:

— Zehn — zehn!.. Десять — десять, — добавил он по-венгерски.

До сих пор гимназист вел атаку осторожно.

Но вот настала его очередь подавать. Длинные резкие подачи молниями сверкали то на левом, то на правом краю квадрата. Майор едва успевал их отбивать высоко над сеткой; резать и крутить не удавалось. Все пять мячей один за другим Шани погасил с подачи. Его удары были неожиданны и неотразимы, лишь один мяч попал в сетку. Майора ошеломила столь стремительная атака. Двадцать один — восемнадцать… Майор проиграл второй сет.

Третий, решающий, сет обещал быть еще более острым.

Майор изменил стиль игры, пытаясь слабыми и короткими ударами возле сетки сбить темп и дезорганизовать противника. Но Шани защищался упорно, а при своей подаче настильными ударами вновь заставлял майора поднимать мяч высоко над сеткой и затем гасил свечи резко, точно, в дальний угол. Этот сет, а следовательно, и игру, Шани выиграл с преимуществом в несколько очков. Общий счет был два — один…

Окончив поединок, майор остался у стола, по-военному щелкнул каблуками и, не подавая руки партнеру, как это обычно принято, сказал басом:

— Danke… Благодарю!

Гимназист кивнул и тоже остался у стола, не выпуская из рук ракетки, показывая этим, что он готов дать майору реванш, если тот пожелает.

— Ставлю двести марок, — сказал обер-лейтенант по-немецки, улыбнулся и поднялся со своего стула, играя спичечным коробком.

Майор, даже не поинтересовавшись, захочет ли Шани продолжать игру, громко произнес:

— Тысяча марок! — В его голубых глазах, устремленных на обер-лейтенанта, блеснула насмешка.

— Согласен, тысяча марок! — быстро повторил обер-лейтенант, прикидывая в уме, что это будет для него означать в случае проигрыша.

Весть о пари на тысячу марок распространилась мгновенно. Дочка цыгана-скрипача, тоненькая и миловидная девочка лет двенадцати, игравшая за соседним столом со старшим братом, тотчас положила на стол ракетку, и, схватив брата за руку, потащила его к соседнему столу и уселась рядом с обер-лейтенантом. Позади шведской стенки собиралось все больше зрителей. Те, что обычно лишь на секунду заглядывали в зал, совершая свою послеобеденную прогулку, узнав о пари, занимали места позади шведской стенки и наблюдали за игрой, негромко обмениваясь замечаниями. Среди зрителей оказались местный священник и отставной судья королевского суда, которые в это время обычно предавались дискуссиям на теологические или политические темы, а также преподаватель венгерской военной академии полковник артиллерии Ташнади и его постоянный партнер по теннису, некий Бек, владелец суконной фабрики, в прошлом депутат парламента.

После окончания первого сета, который выиграл майор, полковник и фабрикант вошли в зал. В середине второго сета вновь появились министерский советник и Клара в сопровождении ее кавалера. При виде такого скопления почтенной публики, среди которой был приходский священник, они замедлили шаги.

— Игра на пари… Десять тысяч марок! — явно переусердствовав, шепотом сообщил им один из мальчиков, подававших мячи, и присел на корточки, чтобы не мешать младшему братишке, прильнувшему к шведской стенке с другой стороны, наблюдать за поединком.

Советник не успел оглянуться, как Клара исчезла, оставив его в обществе молодого барона Липинского. Советник и барон удивленно огляделись, затем недоуменно посмотрели друг на друга и тоже вошли в зал.

Они направились было к Кларе, уже сидевшей на противоположной стороне, но туфли барона так громко скрипели, что майор с раздражением обернулся и что-то сказал переводчику.

— Герр майор просит, — тоном приказа проговорил переводчик, — герр майор просит, чтобы не мешать игре хождением по залу…

Барон и советник остановились в нерешительности. Майор сердитым, но заученно учтивым жестом указал на свободные стулья возле стены и, подождав, пока они займут места, стал подавать. Клара бросила на отца и своего кавалера уничтожающий взгляд и тотчас перевела глаза на майора. Каждый выигрышный или казавшийся таким удар немца заставлял ее нервно сжимать пальцы ног в открытых сандалетах.

Шани вел со счетом девятнадцать — восемнадцать. Когда советник с бароном опустились на затрещавшие под ними стулья, он с раздражением ударил в сетку. Следующий его удар тоже был неудачен, мяч пролетел далеко от стола. Маленькая цыганочка сунула в рот палец и прикусила его от досады.

— Zwanzig — zwanzig, двадцать — двадцать, — объявил переводчик, и в голосе его прозвучало требование полнейшей тишины.

Мяч только что отбил Шани. Удар был слабый, с высоким отскоком. Майор что есть силы направил мяч в правый дальний угол. Удар, казалось, был неотразим. Но Шани молниеносно повернулся кругом, присел на корточки почти до земли и резко послал мяч через плечо.

Майор этого не ожидал.

— Браво! — воскликнул венгерский полковник.

— Прошу тишины! — тотчас раздался голос переводчика.

Теперь подавал майор. Гимназист резко замахнулся, но, когда немец сделал длинный шаг назад, ожидая удара, он тонко срезал мяч, положив его возле сетки на стороне противника.

Майор, еще не видевший у Шани такого обманного удара, прореагировал слишком поздно. Он ринулся вперед всем своим тяжелым мускулистым телом, сотрясая пол, но опоздал — мяч лежал у сетки.

Он был последним.

— Великолепно! — негромко произнес полковник, обращаясь к суконному фабриканту, который безучастно следил за игрой.

Бывший депутат ненавидел военных, в особенности немцев. Жена его была еврейка, и ему приходилось прятать ее от фашистов. Из вежливости он все же улыбнулся и кисло заметил:

— Третий сет он все равно проиграет…

Клара обожгла фабриканта гневным взглядом. Полковник тоже не согласился с приятелем и начал с жаром доказывать, что этого случиться не может.

— Абсолютно исключено, дорогой мой! — заключил он. — Мальчик был просто великолепен. У него превосходная реакция!

— Увидим, — ответил фабрикант, с нетерпением ожидавший конца поединка. Ему хотелось выкурить сигару.

В начале третьего сета майор сразу выиграл четыре очка. Шани нервировал его стиль игры — бесконечное «качание» мяча, короткие, слабые перекидки, и, когда ему надоедала эта никчемная и однообразная манера (иногда мяч перелетал над сеткой по восемьдесят-девяносто раз), он бил. Однако эти попытки все реже заканчивались успехом, его мячи все чаще попадали в сетку. Майор, очевидно, не хотел рисковать, решив взять противника измором.

Шани проиграл уже семь очков, когда наконец смекнул, что, выпустив инициативу из рук, он позволяет майору навязывать ему свой стиль игры. Гимназист сдвинул брови и, взяв себя в руки, стал упорно бороться за каждый мяч.

Результат не замедлил сказаться. При счете девятнадцать — шестнадцать подача перешла к нему. Немец попросил минуту, чтобы расстегнуть сорочку.

— Шани, не бей, брось пижонить! Качай, как он, и задавишь! — звонко крикнул из-за шведской стенки мальчишеский голос.

— Молчать! — прикрикнул переводчик, обернувшись на возглас.

Гимназист, не вняв доброму совету, ударил и промахнулся. Теперь до победы майору недоставало всего одного очка. Он ударил прямо с подачи Шани. Гимназист отпрыгнул назад и вернул мяч на стол. Майор ударил еще раз, потом еще, но Шани защищался с безукоризненной точностью. В четвертый раз немец не стал рисковать и опять перешел на перекидку. Гимназист отвечал высокими свечками, вызывая противника на удар. Наконец майор не устоял и ударил. Шани в великолепном броске достал мяч, но вторичного удара отразить уже не смог — он был настолько силен, что мяч от ракетки гимназиста отскочил далеко за стол и упал на колени суконного фабриканта.

Таким образом, сын тренера проиграл третий сет, а значит, и игру, а обер-лейтенант — тысячу марок.

Майор постоял, обмахиваясь ракеткой, затем пригладил редкие белесые волосы, аккуратно застегнул сорочку и произнес несколько слов. Переводчик тотчас же перевел:

— Герр майор благодарит вас за прекрасная игра. Вы, сказал герр майор, играете очень хорошо. Настоящий венгерский стиль. Герр майор давно не имел такой удовольствий.

Венгерский полковник нервно поглаживал, вернее, подергивал усы, губы его шевелились, будто он хотел что-то сказать. Суконный фабрикант, понимавший по-немецки, при словах «настоящий венгерский стиль» кисло усмехнулся. Он ясно видел, даже более того, он был уверен в том, что мальчик куда более талантливый и сильный игрок, чем майор, но в то же время мог биться об заклад, что игру он проиграет. Румяный и седовласый священник, оставшийся по ту сторону шведской стенки, был так зол на своего бывшего ученика за проигрыш, что готов был при всех наградить Шани пощечиной, хотя в школе очень его любил. Его преподобие ненавидел немцев до такой степени, что тайком давал своим воспитанникам по монете в одно пенгё за каждый сорванный со стены плакат, призывавший к дружбе с нацистами. Своих антипатий священник не скрывал, и за это епископ, сговорившись с руководством правительственной партии, во время последней выборной кампании запретил ему выступать перед паствой с проповедями.

Лицо возмущенного священника из румяного превратилось в багровое.

Многие в зале разделяли чувства священника. Шани, который до сих пор был фаворитом, в мгновение ока потерял весь свой ореол. Обер-лейтенант досадовал на него за то, что гимназист не оправдал его надежд. Господин советник тоже. Ведь если бы гимназист одержал победу, это выглядело бы так, что он желает понравиться его дочери, а это льстило самолюбию отца.

Шани чувствовал и понимал перемену атмосферы. Угрюмо опустив умное лицо, он пристально рассматривал какую-то точку на поверхности стола. Больше всего его сердило собственное легкомыслие, обижали и трогали за живое разочарованные возгласы мальчишек, подававших мячи.

— Господин обер-лейтенант, — проговорил майор, и в голосе его прозвучал открытый вызов, — не имеете ли вы желания предложить еще одно пари? — Майор впился взглядом в лицо собеседника.

Молодой офицер отнюдь не собирался доставить удовольствие шефу тем, что искренне выскажет свое огорчение и досаду.

— Нет, на сегодня довольно, больше никаких пари, — весело улыбаясь, ответил он. — Хотя, впрочем… вашего юного партнера по-прежнему считаю более сильным игроком, чем вас!

Те из присутствующих — а еще никто не покинул зала, — кто понимал по-немецки, тотчас навострили уши. Диалог между двумя офицерами обещал быть интересным. Даже его преподобие, познания которого в немецком языке ограничивались «ja» и «nein» («да» и «нет»), спросил у отставного судьи, с которым он только что начал спорить о том, сумеют ли русские перейти Карпаты:

— О чем это они?

Судья был глуховат и, не расслышав, в недоумении развел руками.

— Это отговорка, которую можно назвать сдачей позиций, — выдержав паузу, с усмешкой продолжал майор. — Очень жаль… Я мог бы предложить пять тысяч марок.

— Вы можете называть это, как вам угодно, если хотите, даже сокращением линии фронта, герр майор. — Глаза обер-лейтенанта сузились. — У меня просто нет больше денег. Иначе я охотно принял бы ваш вызов!

Шани, понимавший их разговор, окончательно приуныл. В душе он еще надеялся взять реванш в решающей, третьей игре. Но, несмотря на это, в атмосфере общей враждебности слова обер-лейтенанта были ему приятны.

Венгерский полковник, напряженно прислушивавшийся к беседе офицеров вермахта, встал, по-военному коротко представился майору и с чуть заметным акцентом заговорил по-немецки:

— Вы позволите, господин майор, задать вам один вопрос?

Майор положил на стол ракетку и учтиво кивнул в знак того, что готов ответить.

— Вы согласны заключить пари на любую сумму?

— Да… На любую сумму!

Полковник Ташнади обратился к Шани.

— А ты, сынок, хотел бы еще сыграть?

— Да…

Полковник, глядя не на майора, а куда-то в сетку, сказал:

— Я предлагаю пари на десять тысяч пенгё, господин майор. Вы согласны?

Все понимавшие по-немецки, хотя они тоже были не мелкие служащие с грошовым жалованием, негромко ахнули. Огромная сумма поразила Шани. И даже майора.

На минуту-две воцарилась мертвая тишина. Затем, взглянув на часы, майор подчеркнуто вежливо ответил:

— В решающей игре я намеревался принять любые условия. Ваше пари принято, полковник. Мы сможем начать через четверть часа. Моя квартира расположена неподалеку. — И он назвал виллу, конфискованную у интернированного еврея.

Майор поклонился полковнику, кивнул партнеру и вышел в раздевалку, сопровождаемый переводчиком.

Вслед за ними вышел и обер-лейтенант.

После ухода немцев в зале поднялся шум. Отовсюду слышались возгласы; все сгрудились вокруг гимназиста. Шани разорвал кольцо и скрылся за дверью, ведущей в комнатку тренера — своего отца. Зрители в зале продолжали с жаром обсуждать события, взвешивать шансы противников. Суконный фабрикант расценил поступок полковника как легкомысленный, на что Ташнади и ему предложил пари на пять тысяч пенгё. Фабрикант отважился лишь на тысячу. Он получал через майора постоянные заказы на сукно для офицерских школ в Германии, а потому не пожелал ставить слишком крупную сумму, хотя был твердо убежден в том, что мальчик проиграет и на этот раз. Заключались и другие пари. Владелица салона мод, с нетерпением ожидавшая возвращения обер-лейтенанта, спорила со своей партнершей на вечерний туалет любого качества и фасона, а молодой барон с отцом Клары — на пятьсот пенгё.

Прошло минут десять. Ни майор, ни гимназист не появлялись. Но публика не расходилась, даже напротив, те, что наблюдали игру, стоя за шведской стенкой, сейчас спешили занять места в зале.

Неожиданно появился переводчик майора и, без стука войдя в комнатку тренера, притворил за собой дверь. Он молча протянул гимназисту запечатанный конверт и тотчас же удалился. Шани пробежал глазами письмо, сунул его в карман и через зал прошел в сад. Он прислонился спиной к старому дубу на середине лужайки. Шани глубоко дышал, подолгу задерживая воздух в легких и медленно его выпуская. Священник, отставной судья и еще два-три человека, тоже вышедших подышать свежим воздухом, приблизились к гимназисту. Шани держал в руке половинку лимона и выжимал из него сок на кусочки сахара, которые он выуживал из кармана.

— Любезный сын мой, — произнес уже успевший остыть старый священник, — я не могу биться за тебя об заклад, это не подобает моему духовному сану, но душой и сердцем я с тобой! Выиграй у него, сынок, побей этого немца! Побей непременно!

Гимназист слушал, но сам молчал и только улыбался.

Покончив с последним кусочком сахара, он отшвырнул выжатый лимон и, сжимая в руке новую ракетку, не спеша направился в зал. Присев на скамью, он мельком взглянул на стенные часы и положил ногу на ногу.

Через пять минут пришел майор. Противники вновь заняли свои места по обе стороны стола.

Майор пригладил волосы и сменил сорочку. Теперь он был в серой шелковой тенниске… Перед началом игры гимназист круговыми движениями размял кисть руки, покрепче затянул шнурки на туфлях.

Зрители, окружавшие стол, рассматривали противников с возросшим интересом.

Майор был высокий мужчина с круглым лицом, хорошо сложенный, со склонностью к полноте; гимназист — среднего роста, с продолговатым овалом лица, прямой линией бровей, словно не желавшей округляться вокруг темных глаз, с густыми, коротко, но не на спортивный манер подстриженными волосами. Он был будто соткан из мускулов и нервов; взгляд спокоен, глаза блестят, как влажный антрацит.

Чувствовалось, что оба партнера нервничают, не в состоянии подавить волнение. И тот и другой знали, что предстоящая игра будет совсем не такой, как первые две.

— Спроси, сынок, у своего противника, — негромко сказал венгерский полковник, — нет ли у него каких-нибудь просьб или пожеланий… Например, не желает ли он сделать перерыв после первого сета или выпить чего-нибудь освежающего…

Суконный фабрикант иронически усмехнулся, когда переводчик переводил майору вопрос гимназиста.

Майор выразил желание выпить лимонного сока после первого сета и в порядке обмена любезностями задал гимназисту такой же вопрос.

— Скажите господину майору, — проговорил Шани, глядя переводчику прямо в глаза, — что я не хочу, чтобы вы судили эту игру.

В зале стало тихо. Унтер-офицер явно медлил с переводом.

— Переведите!

Переводчик молчал, словно проглотил язык.

Майор сделал нетерпеливый жест. Тогда полковник, хотя и с видимым неодобрением, повторил по-немецки просьбу гимназиста.

Немец не возражал. Он взглядом приказал переводчику освободить место судьи, и тот безмолвно повиновался.

— Господин майор спрашивает, кого ты желаешь видеть на месте судьи, сынок? — перевел полковник вопрос немца.

— Любого из присутствующих, кроме него, — ответил гимназист.

Майор попросил, чтобы судил обер-лейтенант.

Офицер занял стул судьи, где прежде сидел переводчик, и, взяв целлулоидный шарик, спрятал обе руки за спину.

— В левой или в правой?

— В левой!

Шарик оказался в правой. Таким образом, право на первую подачу получил майор. Он начал подавать короткие и слабые мячи. Уверенный в своих силах, немец решил навязать противнику позиционную борьбу. Шани не спешил с завершающим ударом, играл осторожно; прищурив глаза, он внимательно следил за мячом. Лицо его приняло выражение напряженной сосредоточенности, но движения были легки и изящны, как обычно. Майор почувствовал, что перед ним как бы другой игрок, человек, который желает победить во что бы то ни стало. Шани — это было уже заметно при счете семь — три — отказался от внешних эффектов и игры на публику, не рисковал и сразу выиграл четыре очка.

Подача перешла к нему. Было ясно, что он избрал совершенно новую тактику. Теперь он не атаковал противника длинными драйвами на край стола, но подачи его по-прежнему были сильными и стремительными. Он давал попеременно то короткий, то длинный мяч, и майору все время приходилось прыгать взад-вперед, словно он упражнялся на скакалочке. Пока немец приноровился, гимназист успел выиграть еще три очка, проиграв два.

При очередной смене подачи счет стал, таким образом, десять — пять в пользу Шани.

Майор не изменил манеры игры, но начал нападать. Удары у него были весьма мощные и хотя не столь быстрые, как у гимназиста, но хорошо рассчитанные.

Шани применил новую тактику. Вместо комбинации «короткий-длинный, короткий-длинный», с которой можно было легко освоиться, он как бы случайно (а в действительности умышленно) предложил ломаный, капризный ритм, дезориентируя противника и сбивая его с наигранной схемы. «Длинный-длинный-короткий», затем «короткий-длинный, короткий-короткий» и вдруг неожиданно снова длинный, плоский драйв.

При счете шестнадцать — девять в пользу Шани барон Липинский подумал, что теперь и он поставил бы на сына тренера. Победа Шани не вызывала сомнений. Мальчишки — подавальщики мячей замерли, разинув рты. Его преподобие бесцеремонно отстранил какую-то даму и приник к шведской стенке с внешней стороны. В зале стояла глубокая, напряженная тишина, слышалось только сухое постукивание целлулоидного шарика. В этой тишине, уже сознавая, что он проигрывает, майор медленно двинулся вперед. Он перешел в нападение, бил сильно, и его удары достигали цели. Ему удалось принудить гимназиста перейти к обороне.

— Бей! — выкрикнул сидевший на корточках мальчик. — Бей же, Шани!

— Ruhe![7] — негромко сказал обер-лейтенант.

На этот раз гимназист послушался совета.

Первый же высокий мяч он погасил молниеносным ударом. Но к этому моменту его преимущество составляло уже всего три очка.

Подавал опять Шани. Подача была сильной и быстрой. Майор вернул резаный мяч. Шани ударил. В великолепном броске немец достал мяч у самой земли. Шани ударил еще раз и еще. Майор отразил оба удара. Гимназист опять, как и в предыдущей игре, применил финт, имитируя удар. Он рассчитывал, что и на этот раз майор отскочит от стола, а он, легонько срезав мяч, положит его у самой сетки. Но финт не удался — Шани настолько вошел в ритм нападения, что не смог точно рассчитать подрезку, она оказалась слишком слабой…

Мяч попал в сетку, и преимущество гимназиста уменьшилось до двух очков.

После следующей подачи он опять ударил, но неудачно, мяч упал далеко от стола.

Преимущество сократилось до одного очка… Полковник пощипывал ус, цыганочка до крови прикусила губу. У старого тренера, который по приказанию полковника уже приготовил лимонный сок для майора, от волнения начались спазмы в желудке. Тарелка со стаканом, которую он держал в руке, дрожала так, что он вынужден был ее поставить, чтобы не уронить. Его преподобие чувствовал, как в нем поднимается новая волна ненависти к немецкому майору, ко всем немцам, а поскольку его кровяное давление из-за всех политических передряг и от обилия вкусных блюд было и так слишком высоким, лицо его багровело все сильнее. Даже суконный фабрикант, который до сих пор наблюдал за игрой безо всякого интереса, стал дышать так тихо, что дыхания его не уловил бы самый чувствительный индикатор.

В наступившей тишине майор вдруг сильно ударил по мячу из низкого положения. Шани не ожидал этого удара, и для защиты ему оставалось одно — контрудар.

Контрудар удался — мяч со свистом промелькнул над самой сеткой, майор даже не шевельнулся.

— Превосходная реакция! — пробормотал полковник, пока старик тренер ходил за укатившимся в дальний угол зала мячом.

Подавать продолжал Шани. Он не хотел рисковать (для победы ему недоставало всего одного очка, а майору трех) и опять начал накатывать мяч: «короткий-длинный, короткий-длинный». При первом же высоком отскоке майор изловчился и погасил. Мяч стремительно пролетел мимо, едва-едва задев край стола. Ни зрители, ни судья не могли этого заметить, никто, кроме самого Шани. Обер-лейтенант уже встал, чтоб объявить гимназиста победителем.

Шани жестом остановил его.

— Стол задет, очко майора, — сказал он.

Переводчик мгновенно перевел, хотя никто его не просил об этом.

Майор с минуту стоял не двигаясь, уверенный в том, что первый сет он проиграл. Затем пробасил наконец — и в голосе его прозвучало искреннее уважение к противнику:

— Благодарю вас, сударь.

При слове «сударь» губы гимназиста тронула усмешка. Он поднял взгляд на майора — можно ли подавать? Это была его последняя подача. Шани замахнулся на дальний мяч, но удар последовал короткий. Майор парировал его свечой. Шани погасил, майор срезал, гимназист ударил еще раз.

Шани опять применил финт: стремительно вышел на мяч, но лишь перекинул его через сетку. Майор в отчаянном прыжке кончиком ракетки достал этот казавшийся безнадежным мяч, но отбил его слишком высоко. Гимназист провел удар слева, майор взял.

Началась нудная перекидка.

На этот раз не выдержал майор — ударил. Задев край сетки, мяч изменил направление и упал на пол, не коснувшись стола.

Гимназист выиграл первый сет со счетом двадцать один — девятнадцать.

Полковник откашлялся и встал. Священник расстегнул верхнюю пуговицу сутаны и, пока майор маленькими глотками пил лимонный сок со льдом, несколько раз прошелся вокруг дуба на лужайке. У девочки-цыганки прическа выглядела так, будто она только что вылезла из-под одеяла, Клара, не вставая, пыталась размять одеревеневшие ноги.

Все были довольны тем, что первый сет позади.

Шани с усталым видом расположился поодаль от зрителей, напротив стола. Погрузив лицо в ладони, он сидел не шевелясь до тех пор, пока не услышал голос майора. Только тогда он поднял голову, встал и, сделав глубокий вдох, медленно выпустил воздух.

— Господин майор говорит, — перевел слова немца полковник, — что он готов продолжать.

Противники поменялись местами. Шани досталась теперь его любимая сторона. Перед началом игры взгляды партнеров встретились. Оба они, да и многие из зрителей отлично понимали, что этот сет решит все, от него зависит исход встречи. Майор рисковал большим — в случае проигрыша он оказывался побежденным; если же проиграет Шани, у него останется в запасе еще один сет.

Но гимназист, казалось, сильно устал.

— Нет, он молодец, он замечательный мальчик, — сказал его преподобие стоявшей рядом с ним незнакомой даме. — И храбрый, заметьте, сударыня, очень храбрый!

Дама недоумевала, почему обо всем этом так любезно и с таким пылом сообщает ей старый священник, который всего несколько минут назад далеко нелюбезно оттер ее от шведской стенки.

Тренер, отец Шани, не находя себе места, топтался по залу.

Одному только суконному фабриканту не изменяло спокойствие. В перерыве он успел выкурить свою сигару и с безучастным видом дожидался теперь продолжения спортивного поединка.

— Поверь, я недорого дал бы, чтобы оказаться на месте этого паренька, — сказал он, обращаясь к полковнику. — Даже с моим хладнокровием и с его умением. Мне не жаль тысячи, которую я тебе проиграю, лишь бы он победил. Симпатичный мальчишка! Только, увы, он не выиграет…

Майор подал первый мяч.

При смене подачи он вышел вперед — 3 : 2. Но затем инициативу захватил гимназист. Он гасил буквально каждый мяч, бил из самых трудных положений. И вновь, как в первом сете, счет изменился в пользу Шани — 7 : 3. Налет усталости исчез с его лица, сменившись выражением лукавой удали. Его движения снова стали свежими и упругими, он играл изящно, красиво, словно напоказ. Стойка у него была горделивая и вместе с тем готовая к прыжку, как у леопарда, гибкая, словно ветвь ивы, талия легко изгибалась во все стороны.

Господин министерский советник украдкой взглянул на дочь. Клара, приоткрыв губы, наслаждалась, глядя на гимназиста, и в ее сердце рождались горько-прекрасные чувства. Дёньди — так звали маленькую цыганочку — от радости улыбалась во весь рот, показывая жемчужно-белые зубы, и в уголках ее губ возникали и лопались серебряные пузырьки. Его преподобие присвистывал от удовольствия, а старик тренер, выпятив грудь, полный отеческой гордости, обводил взглядом зачарованные лица зрителей.

Да, Шани играл удивительно хорошо.

Порыв, самозабвенная улыбка украшали его мальчишеское лицо. Ему хотелось победить противника легко и красиво. Он ощущал упругость своих мышц, всю силу юности, а мимолетный взгляд на увлеченные лица зрителей подсказал ему еще одно желание: теперь, когда он имеет преимущество в семь очков, можно немножко и покуражиться над соперником.

При счете 4 : 11 майор взял мяч в руки и начал его разглядывать, затем отбросил в сторону и вынул из кармана другой. Этот мяч был тяжелее прежнего, такими играют на чемпионатах, это Шани почувствовал при первом же ударе.

Тяжелый мяч более выгоден для атаки.

После смены подачи (теперь подавал немец) майор тотчас же нанес неотразимый удар.

За ним последовал еще один.

Преимущество гимназиста уменьшилось до пяти очков, и это вернуло майору уверенность.

Теперь в атаку бросился он и гасил каждый мяч. Ему удалось сократить разрыв в счете до трех. Казалось, гимназист вынужден будет перейти к обороне. Но не тут-то было. Сжав губы, собрав волю в кулак, он атаковал. Немец же опять только защищался. У обоих противников сузились глаза, в них горел странный огонек. Улыбка исчезла с лица Шани, ее сменило выражение суровой решимости, он словно возмужал за эти несколько коротких минут. Голова его будто вросла в плечи, а прямые тонкие брови слились в одну черную стрелку. Ноздри нервно дрожали, смуглое лицо стало белым, как мрамор.

Полковник мысленно простился со своими одиннадцатью тысячами, и, хотя ему случилось однажды прокутить за ночь вдвое больше — правда, тогда он был еще очень молод, — теперь ему было жаль этих денег.

При счете 15 : 12 в пользу гимназиста мяч, пробитый им, улетел далеко в зал.

Суконный фабрикант, удивленный внезапной переменой в поведении Шани, начал не на шутку за него волноваться, как за собственного сына, хотя своих детей у него никогда не было.

Слышалось только частое пощелкивание мяча, и в наступившую тишину неожиданно ворвалось гудение сирены парохода, причаливавшего к дебаркадеру на противоположной стороне озера.

Майор подавал, Шани отвечал ударами. В углах его глаз залегли жесткие морщинки. Пятнадцать — семнадцать! Шани все еще был впереди. Майор сопел, отдувался, расстегнул тенниску, из которой виднелась его мощная волосатая грудь. По лбу немца катились крупные капли пота, губы были плотно сжаты.

Шани опять применил свой финт, но на этот раз, повинуясь какому-то необъяснимому инстинкту игрока, направил мяч не к сетке, а низким настильным ударом послал его на середину стола, прямо под живот ринувшегося вперед майора. Мяч был похож на беспощадный удар кинжалом снизу. Его не смог бы взять даже лучший игрок мира.

Но майор не сдавался, он продолжал наступать.

Для того чтобы достать коварно пробитый мяч, Шани вынужден был упереться левой рукой в пол и подставить ракетку у самой земли. Немец замахнулся на высокий мяч, но неожиданно положил его у самой сетки. Шани в прыжке отразил и его, однако коснулся стола ладонью. Штрафное очко! Разница в счете осталась прежней.

Майор применил драйв и ошибся.

Снова драйв, еще и еще. Семь ударов один за другим, и все семь гимназист возвращал на стол. Теперь и он тяжело дышал, его белая майка намокла и неприятно липла к телу.

Соперники перешли на перекидку. Уже более ста раз перелетел мяч через сетку, но ни один из игроков не решался ударить — ни гимназист, ни майор.

Борьба за очко длилась почти пять минут.

Наконец ошибся гимназист.

Майор произвел подачу.

Шани ударил сразу, быстро и точно. Выиграл.

Еще одна подача, высокий отскок. Шани срезал, майор вернул мяч свечой. Опять удар, но уже в другой угол.

Соперники даже не заметили, что судья встал.

Гимназист, сын тренера, выиграл решающую игру. Два его последних удара были столь быстры и уверенны, что победа его казалась легкой.

Шани остался возле стола, в его умных глазах зажегся упрямый огонек, затем невинным тоном он произнес, обращаясь к полковнику:

— Прошу вас, переведите майору: я благодарю его за игру. — И после маленькой паузы он добавил: — И что я давно не испытывал такого удовольствия!..

Господа, как и подобает джентльменам, продолжали смирно сидеть на своих местах, один лишь священник осклабился в откровенной насмешке, а цыганочка и дочь советника улыбнулись.

Полковник перевел слова гимназиста слово в слово, а потом и ответ майора.

— Герр майор, — сказал полковник, повернувшись к публике, — благодарит за признание и может лишь повторить сказанное им после второй игры.

Мальчишки встретили это заявление хохотом и шиканьем; с ними вместе от души хохотал и его преподобие.

Майор обвел зал злым взглядом и положил на стол ракетку.

Гимназист последовал его примеру, затем вытащил из кармана конверт и вместе с вложенной в него купюрой в пятьсот пенгё протянул полковнику.

Две строки на листке, написанные неправильно по-венгерски, гласили следующее:

Зрители затаили дыхание.

Полковник вынул из конверта банкнот в пятьсот пенгё — месячный заработок теннисного тренера без чаевых, — перевел письмо майору и попросил объяснений.

Переводчик вскочил и в упор уставился на гимназиста, затем очень медленно опустился на свое место.

Лицо майора исказила дикая ярость, в эту секунду он готов был убить человека. Он что-то сказал полковнику.

— Господин майор, — ледяным тоном перевел полковник, — дает слово офицера, что ему ничего не известно ни об угрозе, содержащейся в письме, ни о деньгах, предназначенных для подкупа.

Обер-лейтенант помрачнел и вышел. Полковник вновь обратился к майору.

— Ваше честное слово офицера принято. Но наше пари — и я надеюсь, вы это оцените по достоинству, — я считаю несостоявшимся.

Он разорвал конверт вместе с деньгами и бросил их под стол.

Зал замер.

Майор медленно подошел к переводчику. Казалось, он убьет его на месте. С минуту он молча смотрел ему в глаза, затем наклонил голову в сторону полковника.

— Я готов дать вам удовлетворение в любое время!

Щелкнув каблуками, немец зашагал к выходу.

После того как вышел и переводчик, зал словно взорвался.

Священник громко кричал что-то сквозь шведскую стенку, советник с удовлетворенным видом потирал руки, но лицо его выдавало некоторую тревогу. Суконный фабрикант тоже чувствовал себя неспокойно. Не сговариваясь, все господа сходились на том, что объявлять о конверте с шантажирующим письмом было лишним. Гимназисту следовало удовлетвориться одержанной победой и положить себе в карман пятьсот пенгё — кто бы об этом узнал? — а не разыгрывать оскорбленную добродетель.

Победитель устало прислонился к шведской стенке и безучастно смотрел перед собой.

Старик тренер, сделав вид, что убирает мусор, торопливо подобрал клочки бумаги и разорванный пополам банкнот, решив про себя, что завтра же обменяет его в банке.

Открыто радовались победе Шани только священник, мальчишки и девчонка-цыганка, дочь скрипача. Выходка гимназиста, его скромный и в то же время надменный жест уронили в глазах общества цену его победы.

— Истинный джентльмен поступил бы иначе, — сказал барон. — Он швырнул бы конверт в лицо переводчику, но только после ухода майора.

Советник и обе дамы — владелица салона мод и ее партнерша — целиком разделяли мнение барона.

Клара не сказала ни слова и по-прежнему не сводила глаз с гимназиста. К Шани подошел сын скрипача, крепко пожал ему руку и поздравил с успехом. Вслед за братом приблизилась и цыганочка. Она подняла на него горевшие восхищением большие черные глаза и громко спросила:

— Я могу тебя поцеловать?

Гимназист улыбнулся той снисходительной улыбкой, с которой подростки смотрят на девчонок, насмешливо и вместе с тем любовно.

— Что же, поцелуй!

— Куда? — уже менее решительно спросила девочка и покраснела.

Теперь смутился и гимназист.

Клара хотела было отвернуться, но потом раздумала и продолжала смотреть на Шани.

— В глаза!

Девочка поднялась на цыпочки и неловко чмокнула гимназиста в уголок левого глаза.

Эта сценка вызвала улыбку только у полковника. Даже старик тренер и тот неодобрительно покачал головой.

Клара быстро и энергично взяла под руку барона и двинулась к выходу. Вслед за ним с удовлетворенным видом проследовал советник.

Полковник-артиллерист и старый тренер подошли к Шани одновременно с разных сторон.

— Как тебя зовут, сынок? — дружелюбно спросил полковник.

— Шандор Немет[8].

Полковник звонко расхохотался.

— Немет? Превосходно! И когда же ты оканчиваешь гимназию?

— На будущий год, господин полковник, — услужливо ответил за сына тренер.

Полковник, подумав, вынул из кармана визитную карточку и протянул ее старику.

— Если ваш сын захочет сделать военную карьеру, а это ему под стать, навестите меня!

Старик принял карточку с низким поклоном и рассыпался в благодарностях.

— Ты хотел бы стать офицером, сынок? — благодушно обратился полковник к Шани.

— Нет, — ответил гимназист.

Полковник постоял с минуту, затем, не желая выдавать своей растерянности, громко откашлялся и вышел вон.

Суконный фабрикант поджидал его у дверей. Они условились завтра утром прокатиться на яхте, чтобы к одиннадцати часам уже быть дома. Именно в эти часы в небе над Балатоном собирались обычно английские самолеты и, развернувшись на восток, летели бомбить венгерскую столицу.

Перевод Ю. Шишмонина.