Венгерский рассказ

Эрнё Урбан ЛЮБИМАЯ ЕДЕТ НА БРИЧКЕ

Нет, товарищи, любовь — это не шутка, даже в самом передовом, самом известном кооперативе района не шутка. Пусть доказательством послужит поучительный случай с возчиком кооператива «Освобождение» Берци Майшей.

Я ничуть не удивился бы, если бы этого Берци Майшу, специалиста по лошадям, уже отслужившего в армии парня, поставили со временем бригадиром. Впрочем, что его расхваливать, Берци и без того все знают. В прошлом году на параде в День Освобождения, когда гусары впервые вырядились в парадную форму 1848 года, этот коренастый брюнет с подкрученными усами шел впереди со знаменем. Он попал в кадр цветной кинохроники и на фотографию тоже, только, к сожалению, все его искусство нафабривать усы не увековечила ни фотография, ни кинохроника. Не фальшивые, не накладные были у Берци усы. Ничего подобного. Самые настоящие, но только их цвет, красивый, жгуче-черный цвет был не натуральным. Товарищ Майша обгорелой спичкой подвел себе усики, верней, первый пушок, пробившийся над верхней губой.

Что тут плохого? Ничего плохого, потому что гусар красивый, если усы у него красивые, но все же усы Берци Майши кое о чем говорят. О том, что, несмотря на всю свою деловитость, он хочет казаться солидней, чем есть на самом деле. К тому же лишь для отвода глаз не перечит он старшим, а сам поступает как ему заблагорассудится и своим упрямством частенько досаждает даже бригадиру животноводов. А это ведь старый Майша, то есть его собственный папаша.

Когда отец наказывает ему сделать что-нибудь, то впустую твердит, что у него самого есть обо всем понятие, он-де служил вахмистром в Шопронском гусарском полку, и Берци, капрал, пусть только посмеет его ослушаться, — что ж отвечает на это молодой Майша? А он отвечает, что вахмистр — это тьфу, всего лишь звание, полученное при Франце-Иосифе. Чему учили тогда гусар? Чистить лошадей, стлать солому, непотребно выражаться, приударять за бабами. Зато произведенный в прошлом году в капралы молодой Майша чему только не обучался! Стратегии, тактике, всяким там серьезным идеям, не говоря уж об обычных солдатских премудростях. Что ж это значит? А это значит, что теперешний капрал может равняться не то что с каким-нибудь вахмистром, а и с ловким унтер-офицером королевской гвардии.

— Мели себе, мели, — бурчит в таких случаях старый Майша. — Овсом жива лошадь, не всякими там идеями. А овес я распределяю, я тут бригадир.

Об овсе заходит речь не случайно, ведь молодой Майша с некоторых пор разбазаривает его почем зря. Особенно обхаживает он мерина по кличке Сполох, особенно щедро ему подсыпает корм. Это уж напрасно; у старого Майши веские причины поворчать, если не поскрежетать зубами. А старый Майша и зубами иногда скрежещет, думая, что скажут члены кооператива, если до их ушей дойдут разговоры о расточительстве Берци. Ведь мерин по кличке Сполох всего полтора года назад принадлежал семье Майши. И вместе с ним кобыла Ласточка, быстроногая, с развевающейся гривой; Ласточка теперь тоже трудится в кооперативе. Достаточно худого слова, случайного недоброжелательного словечка (при одной мысли об этом обмирает старый Майша), и уже зародится подозрение, что Берци свою лошадь обхаживает, ради Сполоха расточает общественный корм.

Черта с два! Просто кровь кипит в Берци; из-за Вильмы, дочки этого сумасброда Шандора Пецёли, получает Сполох дополнительный харч, припрятанный овес. Ведь это и не простая лошадь, а крылатый конь, скакун. А вечерком Берци прыгает к нему в седло, и Сполох летит как стрела, ноги едва земли касаются. И пошел чесать. К винограднику, к винограднику Пецёли, чтоб сожрала его филлоксера!

Как на беду, ударил весной мороз, как на беду! Чтобы перехитрить погоду, дымом предохранить хрупкие, зябкие побеги, почти целую неделю днем и ночью трудились на горе члены кооператива; хворост трещал, поленья плакали на кострах. Кто виноват, что кооперативный виноградник примыкает как раз к винограднику сумасброда Пецёли? Что возле костров собралась молодежь сначала погреться, а потом и попеть. Что Берци, этот ухарь Берци, вдруг запрокинул голову и запел, затянул негромко и плавно, как учила его бабушка:

Красивая песня, нечего сказать, верно, на пастушьей или разбойничьей дудке она родилась, но кто бы поверил, что ее продолжение знает именно Вильмушка, дочка Шандора Пецёли, стройная, ясноокая девушка? Посмотрела она в глаза Берци, чуть кивнула, как кивает головкой василек, когда на солнышке осыпаются с его лепестков капельки росы, потом подхватила, заворковала, точно дикая горлица:

У Берци глаза от удивления на лоб полезли, и он вдруг понял, что перед ним стоит самая красивая девушка не только в деревне, а, поди, и на всем свете.

С тех пор старый Майша может говорить с ним сердито и ласково, просить, умолять — все понапрасну: только Вильмушку видит Берци, только ее голос хочет слышать. На лошади ездит он к ней, гарцует, показывает ей свою книжку трудодней, он, мол, не какой-нибудь лодырь, у него уже больше двухсот заработано; девушка молчит, улыбается, ни да, ни нет не говорит и, лишь когда они расстаются, посылает вслед Берци любовную песню в гулкую ночь.

Ведь хорошо, если все добром кончится, старый Майша не станет поперек дороги сыну, даже фураж со своего двора тайком подсыпает в кооперативный амбар, раз уж Берци от широты сердца так обхаживает Сполоха, но Пецёли, кум Шандор, вовсе не так прост. Впрочем, он человек порядочный, и лицом и нутром что надо, только одна у него причуда: не может выносить, принимает за оскорбление, когда его называют крестьянином. Он крестьянин? Как бы не так! Он, Шандор Пецёли, виноградарь и садовод. Так представляется он и так подписывается, будто слово «крестьянин» бранное, умаляет его достоинство. Правда, он и в самом деле прекрасный виноградарь и садовод. Недавно он завел переписку с одним ученым, профессором Дёзе Фаршангом. Обязался привить все дички в округе. Ведь он обнаружил и проверил на практике: если на дичке привить культурный побег, то новое дерево будет морозоустойчивым, даст богатый урожай и плоды его не зачервивеют. И неудивительно теперь, почему он так нос задирает. И почему зимой заявил старому Майше, когда тот предложил ему вступить в кооператив: «Успеется, кум, успеется. Поздно созревшее яблочко долго не гниет».

— Если червь его не сожрет, — проговорил в раздумье старый Майша и так огорчился, что о самом главном-то и забыл сказать. То бишь не сказал: «Послушай, Шандор. У нас виноградников почти тридцать четыре хольда, а у тебя знания, опыт. Что бы нам соединить то и другое?»

Тогда ничего из этой затеи не вышло, но, может, теперь благодаря молодым она снова встанет на повестку дня. Тем более что сама судьба играет на́ руку. Ученый, с которым переписывается Шандор Пецёли, собирается посетить кооператив, приедет сегодня вечером будапештским поездом. Загвоздка только в том, что он остановится не у Пецёли, а будет гостем кооператива. Он написал, что у него есть некоторые планы, предложения, для осуществления которых ему необходимо содействие кооператива.

Если он собирается приехать, пусть приезжает, для членов кооператива это большая честь и радость. Жить, столоваться он будет у Майши, потому что его жена отменная стряпуха, а самому старому Майше как бригадиру животноводов поручено привезти гостя со станции в бричке. Ведь станция далеко, почти в семи километрах. Старики-то раньше оплошали, убоялись «огнедышащего дьявола», железной дороги, — не разрешили провести ее через поля ближе к деревне.

Теперь уже все равно, как ни крути, станция ближе не будет, зато есть в «Освобождении» рессорная, скрипучая бричка; «Трогай!» — и помчится она с товарищем ученым Дёзе Фаршангом от железнодорожной будки к деревне.

Верней, помчалась бы! Тут-то и начинается беда, то есть поучительная история любви возчика Берци.

Время идет к семи вечера, деревня готовится к празднику. Девчата подметают улицу, поливают левкои в палисадниках, но наспех, кое-как, потому что в голове у них другое. Как же иначе, если в соседнем селе по случаю открытия клуба будет концерт и танцы.

Старый Майша неторопливо идет по улице и приветливо улыбается в ответ, когда девушки с ним здороваются. Любо-дорого поглядеть на теперешнюю молодежь! Смелые, сильные, сердечные девчата и парни. Нет, парням он не завидует, судьба ему послала красивую женушку, но, как говорится, и старый конь ржет, завидев овес, не слепой ведь он, чтобы овес не заметить, и не монах какой-нибудь, чтобы при виде красотки лицемерно глаза отводить. А этот парень, Берци, похоже, трусоват. Скоро четвертый месяц, как ходит он к Пецёли, а не обронил ни словечка о свадьбе. Сам-то он, старый Майша, в свое время в два счета объяснился с приглянувшейся ему девушкой. Обнял ее, прижал к груди, и она сразу покорилась, без долгих уговоров сама завела речь о свадьбе. А этот щенок… Тоже мне гусар! Смех, да и только! Видно, ему, старому Майше, придется в конце концов наставлять сына. «Давай, парень, смелей в атаку, не тяни волынку, действуй. К тому же корм у нас на исходе, не могу я без конца возмещать то, что идет особо Сполоху».

— Берци! Берци! — зовет он у конюшни сына.

Ждет немного, прислушивается, но только дядюшка Фейеш, старый дворник, пенсионер, идет на зов из-за скирд, ковыляет. Ухмыляется, что-то весел не в меру. Наконец заговорил, и его редкие усы трясутся от сдавленного смеха:

— Не трудись, не зови его. Уехал он, известно, уехал. Вон туда, к околице.

— Дьявол его расшиби! Как раз сейчас, когда надо запрягать!.. Я поеду в бричке на станцию.

— Куда там, — старик Фейеш даже покраснел от смеха. — Ведь на ней укатил, на бричке. Вон следы от колес. Даже ленты вплел в лошадиные гривы.

— На бричке? И меня не спросил? Куда?

Пусть теперь приходит конец свету, если до сих пор не пришел! Хохочет, заливается бестолковый старик, в восторге похлопывает себя по коленкам:

— И куда бы ему поехать? Куда? Разве ты не слыхал? Ленты вплел в лошадиные гривы!

— К Вильме Пецёли! — оборвалось сердце у старого Майши. — Туда поехал. Лошади ему уже мало. Бричкой хочет покорить девичье сердце, мямля этакая!

Но не совсем так. О вежливости, обходительности идет тут речь, не о покорении сердца. И в этом повинна не Вильмушка, а ее мачеха. Дородная, всегда ласковая, приветливая жена Пецёли, которая не ворчаньем, а улыбкой заправляет всем в доме.

— Концерт? Танцы? Конечно, мы собираемся, Берци, голубчик. Вот моя матушка и вполовину не была так добра ко мне, как я к нашей малютке Вильмушке. Не правда ли, голубушка? А мать у меня была набожная, благочестивая, танцы считала грехом, дьявольским искушением. Но я уже иду… Ах, ни минуты нет покоя.

И все это выпалила единым духом, пересыпая слова вздохами, а к ним в придачу улыбки, охи, жалостливые взгляды. Нет, чем не ведьма эта женщина, наказание, да и только!

Не успел опомниться Берци, едва подал Вильмушке руку, опять тут как тут ее мачеха:

— Ах, Берци, голубчик, беда. Мы все-таки не можем пойти на вечеринку.

— Как это так? — оторопел Берци. — Почему же? В чем дело?

Жена Пецёли потупила взгляд, покраснела и, заложив руки за спину, прошептала сурово, словно наставляя кого на путь истинный:

— Во мне, Берци, дело. Не могу я с моими больными ногами столько протопать.

У Берци аж дух захватило, окинул он взглядом свою будущую тещу и выругался про себя. Не в ногах, видно, беда у сорокалетней кривляки, мачехи, а в голове, в «надстройке». Жена Пецёли такая толстая, необъятная, жир у нее так и трясется, ей же надо втрое больше, чем другим, материала на юбку.

— Ну тогда, — отважился он, — может, мы пойдем вдвоем с Вильмушкой?

— Нет, нет. Я тебе доверяю, я тебя уважаю, но все-таки… И мне не помешало бы чуток проветриться… Знаешь что? Нет, нельзя, не скажу ни за что на свете…

— А почему бы и нет? Скажите, тетушка Эмма.

— Ну… если ты и впрямь ко мне всей душой, если ты и впрямь жалеешь такую немощную старуху, как я, может… ты отвез бы нас, Берци. На бричке, на кооперативной бричке.

Что мог ответить на такое подстрекательство бедный, по уши влюбленный парень? Сначала у него от растерянности дух захватило, потом он обозлился. А тут еще принялась жалеть его будущая теща:

— Конечно, горемыка ты этакий, я и не смекнула своей глупой башкой. Кооперативная бричка, не ты над ней хозяин.

А Берци: кто же, мол, если не он? Он вправе ею распоряжаться. Кто заработал столько трудодней, сколько он?

Словом, попался на удочку да и пообещал отвезти женщин в бричке, слово дал и лишь потом, по дороге домой, вспомнил, чему учил его отец: «Не верь сроду, сынок, медоречивой бабе да кудрявому облачку», — да, видно, учил понапрасну.

Кто там приуныл? Кто в такую рань — и десяти еще нет — громко изливает тоску своего сердца?

Кто, как не Берци, уже отслуживший в армии возчик из кооператива «Освобождение». Он выпил. Выпил, разумеется, самую малость, не выпивши, только тронутый станет горланить, но не так много выпил, чтобы чувствовать себя обманутым, опозоренным. Если бы не был он строптивым и дерзким, если бы не любил делать наперекор, то давным-давно убежал бы куда глаза глядят. Тогда, когда один из его дружков закричал:

— Барин приехал вместе с барыней!

То есть приехал Берци вместе с толстухой, женой Пецёли.

Все вокруг загоготали, парень, как говорится, попал прямо в точку. Жена Пецёли, добросердечная мачеха, и вправду так важно восседала в бричке, как баронесса былых времен. Бедная Вильмушка, втянув голову в плечи, даже и не сидела, а верней, жалась возле нее. Так всю жизнь жалась она в тени словоохотливой мачехи. Разве можно это потерпеть? Неужели не стоит ради такого безответного, только в песни изливающего свою душу существа принести жертву? Понятно, нельзя проехаться в бричке, не заработав насмешливого прозвища. «Извозчиком», «Кучером» станет отныне молодой Майша, так окрестят его в деревне. Любовь, причина всему любовь. Она. Хорошо поется в песне:

Поет парень, сидит себе довольный и не возражает, что Вильмушка танцует не с ним. Девчонка нарасхват, от одних рук порхает к другим; бедняжка едва дышит, тревожится, смотрит, то где Берци, то где мачеха, которую тоже подхватил вихрь танца. Ведь танцует и мачеха, пляшет не переставая, даже пол под ней прогибается, когда топает она ногами, обутыми в туфли с перепонками. Парни с машинно-тракторной решили проучить жену Пецёли, сбить с нее спесь; по очереди приглашают ее на танец. Да что из того? Они-то из сил выбились, а она лишь слегка запыхалась. Но все-таки взмокла от пота жена Пецёли, стала красная как рак, а трактористы, которые кружат ее, обхватив за талию, еще того красней. Ну конечно! Ее покружить по залу не трактор завести, к тому же выдержать болтовню, ее болтовню — дело нешуточное. Ведь мачеха тараторит, задается вовсю: она, мол, всегда за развлечения, а также за женское равноправие; у нее, мол, запросы, она и в школу ходила, два класса кончила, хотите верьте, хотите нет, не вертихвостка какая-нибудь, упаси боже, у нее дочка уже на выданье, неродная, правда, но она ладит с ней, своей золоткой; они такие друзья, что водой не разольешь. «Поглядите только, вон она ладная какая. Что с ней, почему перестала танцевать, моя голубушка?»

Почему? Потому что заметила, что Берци от стакана вина с газировкой перешел к бутылке и толкует о чем-то цыгану, музыканту, который по будням работает дорожным мастером. Так, кажется, они пришли к взаимному пониманию, и теперь Берци, выставив указательный палец, поднимает руку и затягивает песню:

— Берци, — ложится на плечо не в меру расходившегося парня рука Вильмушки. — Пошли, не изводись из-за меня.

— Разве из-за тебя? Из-за твоей матери, мамочки. Она меня опозорила, превратила в своего кучера. Меня, понимаешь ли, меня, возчика «Освобождения»!

И он хочет выпить еще стаканчик, но Вильма хватает его за руку.

— Пусти! — шипит Берци.

Вильма только головой качает. Одной рукой держит Берци за запястье, другой тянется к бутылке.

— Заберите, пожалуйста, бутылку, — говорит она музыканту, — она ваша.

Берци лишь смотрит на Вильмушку, лишь хлопает глазами.

— Вот и развязался у тебя язычок, — говорит он.

— Да. Я же люблю тебя. И не хочу, чтоб тебе досталось от отца.

— Мне? — распетушившись, вскакивает Берци. — Так знай: именно потому мы и останемся здесь. Мне не указ ни кооператив, ни отец!

И он тащит Вильмушку к танцующим.

Знай Берци, что его ждет, какой он ни на есть смелый, не лез бы на рожон. Ведь не отца, а бригадира задел он, укатив без спроса на бричке. То, что старый Майша ему отец, это только ухудшает дело, только масла в огонь подливает:

— Осрамил он меня, позор на нашу честную, добропорядочную семью…

С тех пор как запряг старый Майша лошадь, как на посмешище деревни, восседая на телеге, поехал к станции встречать гостя, не выходит у него из головы поступок сына, негодует старик. Разыскать бы сейчас этого паршивца да в два счета разделаться с ним. Но нельзя из-за гостя, из-за ученого Дёзе Фаршанга, который даже на вид такой серьезный, почтенный мужчина, в пенсне и с огромной бамбуковой палкой.

Он, Дёзе Фаршанг, тоже знаток своего дела, краса и гордость ученых. Ему уже ближе к шестидесяти, чем к пятидесяти, волосы у него седые, усы пепельные, и хотя он немного сутулится, все ж видно, что теперь он переживает вторую молодость. Не только из-за почета, который выпал на долю ему и его институту, а главным образом из-за того, что наконец-то сбывается его давнишняя мечта. Мечта превратить родину в самый красивый, самый обильный плодовый сад Средней Европы. Поэтому он разъезжает повсюду, поэтому переписывается с половиной страны, поэтому и последователей своих побуждает вступить на путь исследований, колесить летом по стране и выращивать «венгерочки», новые морозостойкие, нечервивящие сорта плодов. «Венгерочками» ласково именует он их, и если ученики привозят из Гечей или с Ноградских гор какой-нибудь неизвестный ему дичок, то он счастлив, радуется новичкам в своем питомнике, словно новорожденным детям. А если пишет ему о чем-то интересном какой-нибудь крестьянин, вроде заядлого садовода Шандора Пецёли?! Дёзе Фаршанг берет чемодан из свиной кожи, с которым в свое время объездил полсвета, и вот он уже с готовым планом в голове направляется в ту или другую деревню. Верней, в кооператив, потому что за кооперативом будущее, у него есть возможности для массовых посадок, научного наблюдения за ними.

Что, телега приехала за ним? Чепуха! Он уже путешествовал верхом на осле, да и на верблюде тоже. Тогда почему молчит, почему мнется этот крестьянин с открытым лицом и военной выправкой, его здешний хозяин?

— Скажите-ка, товарищ, — спрашивает он, борясь рукой за оглоблю, — что за человек этот Шандор Пецёли? Хорошо ли относится к кооперативу, в ладах ли с ним?

— Видите ли, товарищ профессор, — не расслышав хорошенько вопроса, отвечает старый Майша, ведь сам он сидит на телеге, а мысли его далеко, — мы ладим друг с дружкой. Земля велика, места нам вполне хватает. Только держитесь, пожалуйста, а то я сейчас погоню: дождь накрапывает. Не хотел бы я, чтоб мы промокли насквозь.

И потом — ну и разбойник этот старый Майша! — началась такая тряска, такое подбрасывание на ухабах, что нечего было и думать о разговоре, о дальнейших расспросах.

Они не промокли, всю дорогу мчались, спасаясь от приближающегося дождя, и к ужину подоспели (на ужин были жареные цыплята и ватрушка), но беседа между старым Майшей и профессором все-таки не клеилась. Не по вине ученого, а по вине бригадира животноводов. И Майше шепнула жена:

— Что с тобой, отец? Ты сидишь, точно муху проглотил.

«Может, мне попрыгать на радостях, пройтись колесом?» — подумал, но не решился сказать старый Майша и если бы мог, то отнес бы сейчас своего гостя на руках в кровать. Чтобы уйти поскорей, отодрать за уши этого парня, сбежавшего на бричке. Но разве уйдешь?

После ужина ученый Дёзе Фаршанг, расправив усы, от чистого сердца похвалил стряпню хозяйки, потом обратился к старому Майше:

— Я вижу, товарищ, вас ждут дела. Я не буду мешать, только проводите меня, пожалуйста, к моему другу-садоводу.

Эти слова поразили старого Майшу больше, чем гром среди ясного неба. Ну и профессор, даже в мыслях его читает. Напрасно он говорил гостю:

— Но, товарищ Фаршанг, дождь моросит, в такую погоду на дороге к винограднику ужасная слякоть.

Дёзе Фаршанга это не остановило. Он попросил у хозяйки сапоги, она сбегала к соседям за зонтом, ученый достал из своего чемодана фонарь, похожий на булаву, узнал, куда прячут ключ от дома на случай, если старый Майша где-нибудь задержится, потом уж он и хозяин, скользя, цепляясь за изгородь, пошли к виноградникам, то есть к стоящему в отдалении дому Шандора Пецёли, виноградаря и садовода.

«Что теперь будет?» — изводился дорогой старый Майша. Что подумает, за кого примет его профессор, если в запале отхлестает он по мордасам своего сыночка? Ведь определенно не кончится по-хорошему, мирно дело с бричкой. Знает он своего сына — норовистый, упрямый мальчишка, точь-в-точь как он сам в двадцать с хвостиком. Нечего делать, надо как-то рассказать профессору эту проклятую историю с бричкой, чтобы не огорошила она Дёзе Фаршанга, если услышит он ее от злопыхателей.

И он рассказал. Только начать старому Майше было трудно, пока об окуривании, спасении виноградников не зашла речь.

— Да, да, — оживился тут Дёзе Фаршанг, — значит, вы окурили виноградники, перехитрили мороз? Одобряю, товарищ, отлично… Ну, а наш друг Пецёли, что он говорит? Он не против — как это сказать? — сближения молодых людей?

Старый Майша только глаза таращил. Если б и десяток лет был он знаком с этим серьезным ученым, барином с виду, то что у них общего? Ничего. А сейчас они идут вместе, скользят на глинистой крутой дорожке и беседуют по душам, словно вскормлены молоком одной матери. Вот уж человек так человек, добрейшей души, не приличия ради, а от всего сердца хочется называть его товарищем. Ну, он, старый Майша, не станет возражать, все поддержит, что бы ни предложил ученый «Освобождению». Ведь только хорошее, полезное может он предложить, и потом, кто дорожит своей честью, тому надо услугой отвечать на услугу. А он сам дорожит своей честью, он ведь не лыком шит — бригадир «Освобождения».

Что ж получилось? Старый Майша действительно пожалел, что не нашел у Пецёли ни брички, ни сына. Но остаться там не остался. Что ему делать, зачем мозолить людям глаза, если и половина их беседы до него не дойдет? Ведь Пецёли и профессор так обрадовались друг другу, завели такой ученый разговор, что даже стены дома зазвенели от их голосов. Что там дом! Весь склон холма, потому что, не глядя на дождь, ночью пошли они туда. Осматривать плодовые деревья, пробовать черешню, смородину, крыжовник. Кто бы поверил, что молчаливый, бирюк с виду Пецёли так разойдется, так загорится, встретив единомышленника? Он и вправду воодушевился, расцвел, как пион на послеполуденном солнце.

Меряет шагами дорогу, поздним вечером к соседнему селу идет старый Майша. Хлещет дождь, вязнут в грязи ноги, но ему хоть бы хны, не спешит. Он излил свою досаду, слегка успокоился и с улыбкой, прячущейся под усами, думает, что, может, именно эта бричка, она доведет до развязки дело Берци. Если не получится иначе, то сегодня на вечеринке выведет он на чистую воду сына и девушку, черт задави эту привередливую барыню-мачеху. Ведь он понял уже, и Пецёли намекал на это: будущая теща, Эмма, всему виной. Она пожелала прокатиться в бричке, эта «скромница» заставила парня покатать ее.

Вот сейчас он дойдет до соседнего села, но лучше пройти низом, вдоль садов. Так ближе, не надо огибать церковь и пожарную каланчу.

Черт те что, и поет же кто-то. Не этот ли пострел, негодяй поет, разливается? Ну конечно. Он и есть, Берци распевает дедушкину песню:

Вот это да, это песня, и красиво же тянет. Хоть и нет с ним сладу, а все-таки он настоящий гусар… Ну разве это не подлость? Боже милостивый! Лошади под открытым небом, дождь их заливает!

Понятно, заливает, уже несколько часов заливает дождь Сполоха и Ласточку. На головах у них, конечно, мешки из-под овса, а на спинах? Ручьями течет, светлыми струйками бежит по их бокам вода. Фыркают лошади, бьют копытами, головами трусят, еще немного — и слезы польются из их красноречивых глаз.

— Где попона? Где ж конюшня? Почему не там они стоят? Что наделал этот убийца?

Торопится, с ног сбился, отчаялся вконец старый Майша. Сжимает в руке палку, замахивается ею, идет к конюшне, снимает пальто, и, хоть бурлит в нем гнев, хоть не терпится ему проучить своего легкомысленного сыночка, сначала спешит он на помощь лошадям. Обтирает их соломой, трет изо всех сил и что-то шепчет, бормочет, чуть ли не прощения у них просит.

— Милые мои, бедняги, что ж бросил он вас без призора, не приглядел за вами, оставил мокнуть под дождем?.. Этот лиходей, укативший на бричке, этот придурок… Ну ладно, беды не будет, мы согреемся, пообсохнем, пробежимся как следует… Не так ли, Ласточка, не так ли, Сполох? Ах, вы мои ненаглядные.

И говорит им, напевает, пока шерсть у них не заблестела, а его рубашка не взмокла от пота. Тогда попоны им на спину, последний взгляд, хорошо ли они пристроены, и в клуб. Там стоит провинившийся, вокруг него народ. Чуб у Берци спустился на лоб, руки на поясе у Вильмушки, а она жмется, дрожит, стесняется его шального пения, общего внимания. Тут и мачеха ее, она знай веселится, в восторге от всего. С чего так разошелся, так ломается Берци, не хуже прежних господ в этих глупых фильмах с цыганщиной.

Старый Майша прокладывает себе путь, пробирается на середину зала и хватает за рубаху злодея:

— Пошел отсюда, негодяй! Ты ответишь за все перед общим собранием!

Так строго, не допускающим возражения тоном лишь тогда говорит человек, подобный старому Майше, когда хочет словам своим придать особый вес. Если сказал, что небо, земля разверзнутся, он не отступится.

И он не отступается.

Вечер понедельника. Весь день лил дождь, теперь наконец прояснилось, матовые стекла в клубе освещает предзакатное солнце. Нежно мерцая, словно брызжет золотым дождиком.

Полон зал (разобрали три перегородки, так из квартиры управляющего имением получился зал); перед сценой стол, за столом старый Майша, ученый Дёзе Фаршанг и председатель кооператива Ференц Чеппентё. Справа от стола, чуть поодаль, молодой Майша. Стоит дерзкий, набычившись, словно к позорному столбу его поставили. Едва слушает, что сурово, гневно говорит его отец членам кооператива, Берци на мать больше посматривает, а та вздыхает, сидя в первом ряду. Сиротливо, сокрушенно, дав волю слезам. Мучают Берци эти горькие слезы. Ну что он, молокосос, что ли, разбивший коленку? Или же злодей, отъявленный хулиган, которому суд выносит приговор?

Ну, что почувствовал бы еще Берци, если бы и на спине у него были глаза, если бы видел он, что происходит в конце зала?

Шандор Пецёли сидит там со своей семьей. Да скорей не сидит, а лишь примостился на стуле, потому как впервые в жизни он здесь, и, надо признаться, неспокойно у него на душе. Ученый Дёзе Фаршанг пригласил его, и Пецёли пришел, но прежде у него был длинный разговор, настоящие дипломатические переговоры на краю межи с председателем Ференцем Чеппентё. И председателя товарищ ученый поднял на ноги, и сам в качестве третейского судьи присутствовал при переговорах.

Колючую, доходящую до пояса живую изгородь Пецёли отделяет от виноградника «Освобождение» межа, здесь стояли они, здесь толковали целый час. И карта была при них (ее из сельсовета вытребовал ученый), то разворачивали они ее, то к изгороди прикладывали, тыкали в нее, руками размахивали. Десять, двадцать зарегистрированных в описи хольдов, дубовая роща, лес, рабочая сила, опрыскивание, что-то в этом роде носилось в воздухе — слышали те, кто в долине, на прибрежном лугу, сено сгребали.

И жена Пецёли слышала это, не больше; потихоньку прокралась она на пасеку, там слушала, стоя на коленях, так что торчала только ее «надстройка». Но на горе себе забралась она туда! До тех пор вертелась, до тех пор головой крутила, чтобы не упустить ни словечка, пока не села на нее злая пчелка, не ужалила ее в шею. Еще полбеды, что больно, что от укуса распухла шея, но когда Пецёли объяснил, что с семьей придет на собрание и будет присутствовать при разборе проступка Берци, вот тогда-то раздались громкие вопли, жалобы всем святым:

— Ой-ой, только не это, с такой шеей, ради бога, ой-ой, больно, что мне делать, спаси меня, боже, от позора, сквозь землю я провалюсь, милый мой муженек.

— Я же сказал тебе!.. — пробурчал Пецёли и поднял руку, словно хотел ударить жену. — Ты тоже одевайся, не рассиживайся здесь!

Это уже относилось к дочери, Вильмушке; бедняжка, бледная, стояла на терраске, со слезами на глазах, отвернувшись; не видела даже, что отец ее — чудеса, да и только — лихо закрутил усы.

А Берци, молодой Майша, как провел он этот день?

На это лучше всего мог бы ответить председатель Ференц Чеппентё. Старый Майша не разговаривал с сыном, в сторону его не смотрел, а тот из кожи лез вон, все старался угодить отцу, как новобранец стоял навытяжку перед старым вахмистром. Да все понапрасну!

Вдруг бежит, прихрамывая, старик Фейеш, метлой машет:

— Бе-е-ерци! Берци! Бегом, браток, председатель тебя зовет. Товарищ Чеппентё.

Слово «товарищ» так произнес старик, словно и шляпу приподнял.

Тихий, сдержанный человек председатель и роста скорей небольшого, чем среднего. Кто знает, почему показался Берци таким страшным, даже сверкающим взгляд его кротких, задумчивых глаз?

А Чеппентё негромко сказал ему всего лишь:

— Слыхал я, неплохо ты погулял, сынок. Беда, что лошади твои в овес забрели. Твой отец просил вынести дело на обсуждение собрания. И я держусь того же мнения. Ну а ты? Что ты скажешь, сынок?

— А по мне все равно, — пожал плечами Берци. — Вы руководитель, вы сами знаете. Вечером и я узнаю решение.

Неужто отпираться, дурачком прикидываться этому здоровенному, работящему парню? На какую работу ни попросится, всюду он нарасхват. Этим приободряет себя Берци. А его отец, поди ж ты, заканчивает обвинительную речь и говорит напрямик громовым голосом:

— Раз уж я отец, на чью голову навлек он позор, раз уж я бригадир, которого он оскорбил, ни во что поставил, то предлагаю: за плохое обращение с лошадьми вычесть у молодого Майши десять трудодней.

Мать Берци всхлипывает, плачет, члены кооператива замерли, столбняк на них нашел. Нешуточное дело, конечно, вычесть десять трудодней! Такого в «Освобождении» еще не бывало.

Поднимается шепот, скрипят стулья, люди вертятся, вспыхивает спор, а в последних рядах, где сидит семья Пецёли, бледнеет и на испуганную маменьку смотрит Вильма. Ведь напугалась мачеха, грудь у нее колышется от волнения. «Боженька, боженька дорогой, помоги ж мне теперь. Выдаст Берци меня, откроет, что я подговорила его, я виновата в его беде». И чуть ли не в обморок падает при мысли, как достанется ей от жены Майши, как та накинется на нее, если собрание проголосует за наказание Берци.

Но до голосования пока еще не доходит дело. Слово берет председатель Ференц Чеппентё. Не повышая голоса, говорит он молодому Майше:

— Ну, сынок, ты узнал. Вычесть десять трудодней. Вот что предлагает руководство. Ну а ты? Что ты скажешь на это, сынок?

То есть продолжает разговор, начатый в полдень. Пусть Берци во всем признается, пусть раскается этот неразумный, упрямый, впрочем, дельный, работящий парень.

Но Берци не раскаивается. Поднимает голову и, забыв о своем отце, матери, Вильмушке, обо всех, орет:

— Вот что я скажу… С сегодняшнего дня я больше не член кооператива. И из деревни я уеду!

— Нет, ты останешься!

Кто кричит, у кого прорывается плач, как у осиротевшей пичужки?

Вильмушка вскакивает в последнем ряду, стоит стройная, раскрасневшаяся. Смотрит в лицо молодому Майше, всем членам кооператива и, ничуть не заботясь о том, что они скажут, как посмеются над ней, стуча каблучками, бежит к Берци.

— Нет, ты останешься! — хватает она его за рукав пальто. — А если уедешь, мне придется заменить тебя и отработать твои десять трудодней.

Кто бы поверил, что в ответственный момент парень хуже соображает, больше теряется, чем девушка? Что лицо Берци станет белым как стена, потом покроется красными пятнами и он попытается вырвать руку из рук Вильмушки?

— Потому и не останусь, — рычит он. — Чтоб за меня никто не пострадал.

— Какие страдания, одни глупости.

Это говорит Пецёли, несловоохотливый Пецёли, но так, будто ему, закоренелому единоличнику, самое привычное дело выступать на общем собрании кооператива. Куда там, не просто говорит, а прямо наставляет:

— Неразумен ты, сынок, соску бы тебе, а не невесту. И палкой по твоей вертлявой заднице. Как ты считаешь? Имеешь ты право губить кооперативную собственность? А потом, если натворил бед, взять да удрать? Нет уж, дружок. Пока ты не отработаешь десять трудодней, не видать тебе моей дочки как своих ушей.

— Шандор! — вскакивает его жена. — Неужто вы в кооператив вступили?

— Вступил еще пополудни, на меже, когда тебя пчела ужалила.

Тут поднялся такой смех, такой неудержимый хохот! Ну что за человек этот Пецёли? Этот бирюк с виду. Поглядите, только поглядите. Да из него получится неплохой член кооператива. Он и гвоздь с земли подберет, авось в хозяйстве пригодится. Так рано пока радоваться. Еще не кончил Пецёли.

— Да, я вступил, — кивает он головой. — Только не в члены кооператива.

— А как же?

Не один человек, а почти весь зал ошеломлен. Но положение спасает дорогой гость, ученый Дёзе Фаршанг; он встает, расправляет усы и так отвечает со стариковским лукавством:

— По крайней мере, не в рядовые члены. А как виноградарь и садовод. Если их наберется много, то я, товарищи, предлагаю его в бригадиры.

— Погодите! Погодите! — со смехом кричит председатель. — Это уж к делу не относится, это уж следующий пункт повестки дня. Соблюдайте, пожалуйста, порядок, товарищ профессор.

Фаршанг смеется: хорошо, мол, хорошо, потом садится и тихонько подталкивает локтем старого Майшу. Что он скажет на это, ловко он, Дёзе Фаршанг, все обстряпал?

Что сказать старому Майше? Состарился он, к сожалению, чуть что — и слезы на глазах. Какой человек этот товарищ профессор, чистое золото. Ну, он не постесняется, будь что будет, пригласит его шафером на свадьбу… Да, свадьба. Неужели все еще упирается, все еще ерепенится этот глупый мальчишка?

Да и не упирается, да и не ерепенится тот, против кого составлен этот замечательный заговор, — сжался Берци в комок. Он не решается взглянуть на Вильму, только чувствует всем сердцем, что недостоин ее, проживи он сто жизней, не смог бы он отплатить за ее доброту.

— Ну, сынок, — слышит он голос отца, — ты-то что скажешь? Согласен?

— Конечно, — говорит он, — конечно. Товарищи, голосуйте за мое наказание! — кричит он.

Тут подбегает и его мать, не Берци, а Вильмушку обнимает; старый Майша же, окончательно сдавшись, заключает с сыном мир:

— Знай, Берци, на твоей свадьбе я буду возницей. Я вплету лошадям в гривы красные ленты.

Перевод Н. Подземской.