Венгерский рассказ

Магда Сабо БЕГ ВО СНЕ

Когда он вернулся из больницы, то первой, кого он увидел у ворот, была Тотне, соседка с нижнего этажа. Она возилась у клумбы и делала вид, будто с головой ушла в заботы по саду, но профессор понял, что соседка давно уже ждет его появления, и по тому, как она глянула на него, молча подошла и коснулась рукою его плеча, профессор догадался, что Тотне звонила в хирургическое отделение и там ей сказали, что Вали не перенесла операции. Старая женщина прошептала что-то утешительное, на глаза ее набежали слезы, они молча пожали друг другу руки, и профессор подумал было, что с церемониями, очевидно, покончено, теперь он может подняться к себе в квартиру, сесть и спокойно обдумать положение, но нет, он ошибся, его не оставили в одиночестве. Старуха Тотне проследовала за ним наверх, и, когда они остановились у запертой двери в квартиру, она отобрала у профессора ключ и сама открыла дверь; женщина первой вошла в квартиру, направилась прямо на кухню, и профессор услышал, как она позвякивает посудой и зажигает газ. Соседка готовила ему чай; не выходя из кухни, она дождалась, пока вода закипит, затем внесла поднос в комнату и замерла в выжидательной позе: пусть господин профессор при ней подкрепит себя чаем, а тот едва мог глотать. Фрици лишь чуть поднял голову, когда они вошли в квартиру, но не встал; лохматый и неподвижно вытянувшийся на полу пес напоминал тряпичный коврик; таким профессор видел его, уходя утром из дому, и так же безучастно пес лежал все дни с того самого часа, как хозяйку его увезли в больницу. Профессор смотрел на Фрици и думал, как ничтожны коммуникабельные возможности между человеком и животным, а сейчас ему нужно как-то дать понять собаке, чего та лишилась. Но Фрици ничего не скажут его слова, это Вали могла бы поговорить с ним, Вали — единственный посредник, кто мог бы растолковать Фрици, что ее больше нет, что она умерла; Вали все могла объяснить этому существу: и то, что у нее болят зубы, а потому пусть пес не тянет ее на прогулку, или вот вышли, мол, все деньги, или что ей сегодня грустно. Из-под полуопущенных век пес тоскливо и обреченно смотрел на хозяина, а профессор думал о том, что, как только эта старуха Тотне с нижнего этажа уберется отсюда, он без промедления примется наводить порядок, и первое, что полетит за порог, будет миска Фрици — отвратительная посудина, которую Вали столько раз забывала в комнате, следом за миской он вышвырнет коврик Фрици, поводок, склянки с витаминами, намордник…

Однако из этих планов пока не удавалось ничего осуществить. Старуха, правда, в конце концов выкатилась, но, судя по всему, успела обойти весь дом и каждому сообщила, что вдовец вернулся, и теперь каждые четверть часа у двери трезвонил звонок: кто-нибудь из жильцов являлся выразить соболезнование. Профессор вставал, садился, здоровался, благодарил за слова утешения, открывал двери и снова их закрывал; так прошла вся вторая половина дня. Среди визитеров побывал даже Липтар, его привел кто-то из домового комитета, Липтар ничего не говорил, только плакал. Судя по всему, жильцы были настолько потрясены смертью Вали, что даже не заметили, что бесконечные их визиты профессору просто в тягость.

Настал вечер, и наконец-то они могли остаться вдвоем, он и Фрици. Свою машину профессор не стал заводить в гараж, а оставил невдалеке от ворот. В чемоданчик, выданный ему из больницы после смерти жены, он побросал все причиндалы собаки. Фрици по-прежнему был понурым и стоял, свесив голову, пока ему надевали ошейник. С тех пор как Вали положили в больницу, пес лишь ненадолго просился во двор по нужде, гулять же, как прежде, он теперь не гулял, и профессор подумал, что тем легче будет выманить Фрици на улицу, но нет, пес упирался, пришлось его насильно тащить за поводок. «Чутье», — подумал профессор, и в памяти тотчас же всплыло утверждение Вали, будто Фрици многое предчувствует и понимает лучше их, людей. И в данном случае чутье не обмануло его. Ну, пошли, псина!

Привратница начищала дверные ручки: она сочувственно поздоровалась с профессором и предложила сегодня вместо него прогулять собаку; должно быть, тяжко после такого дня тащиться куда-либо из дому. С завтрашнего дня, конечно, он будет рад помощи, поблагодарил ее профессор, а сейчас ему нужно пройтись, оставаться дома просто невыносимо. Профессор обрадовался, что ему удалось найти это слово: «невыносимо», — именно такие слова в подобающих случаях обычно изрекают вдовцы. На Фрици пришлось прикрикнуть, чтобы тот влез в машину, хотя прежде пес всегда без малейшего понуждения сам прыгал в машину и усаживался на сиденье рядом с Вали. А сейчас Фрици сжался в комок и скулил. Ничего, пес, терпи!

Накрапывал дождь. Километрах в шестидесяти от Будапешта, на лесной дороге около Редеча профессор остановил машину, забросил в кусты вещи собаки и отстегнул ошейник. Пес не хотел вылезать из машины, всеми четырьмя лапами уперся в сиденье. Профессор вышвырнул собаку из машины и тотчас включил скорость. Он гнал обратно. Дождь теперь лил как из ведра.

Профессору удалось пробраться в квартиру, не столкнувшись ни с кем из соседей. Он позвонил лечащему врачу Вали, поблагодарил за помощь, затем обзвонил тех немногих родственников и друзей, с кем они поддерживали хоть какую-то связь. Да, скончалась, сегодня утром. Нет, не мучилась, к счастью, она даже не проснулась после наркоза. Да, да, если уж суждено было случиться, конечно, такая смерть лучше. Да, конечно, ему тяжело. Нет, спасибо, не надо. Лучше сразу свыкнуться с одиночеством. Правда, что беда не ходит одна: вот и Фрици пропал, и найти его не удалось, как в воду канул. Он вывел пса погулять, Фрици вырвался у него из рук, завыл и бросился прочь. Да, Фрици легче, он ни о чем не догадывается. Да, конечно, он как член семьи у нас. Обязательно дам объявление, завтра же. В «Мадьяр Немзет». Позвонить на живодерню? Да, вы правы. Что же, будем надеяться.

Профессор не чувствовал голода, только жажду, в холодильнике стояла бутылка пива, он выпил пива. Коль скоро уж он попал на кухню, он решил прибраться и тут. Вали обожала вещи, из года в год всякий хлам копился на полках и в ящиках, а она не в состоянии была расстаться с любым пустяком. В корзину для белья он пошвырял все, что казалось ему ненужным, и при этом как будто слышал, как протестует и плачет Вали: нет, прошу тебя, не надо, ведь все эти вещи служили нам верой и правдою много лет, вот в этой кастрюльке всегда готовила Пирошка… Пирошка, которую я так любила, а в этой ступке отец толок лекарства, это старинная ступка, фарфоровая, раньше такие делали для аптекарей… Так провозился он до полуночи, отбирая и сваливая в кучу все ненужное, туда же в мусор высыпал он и корм для птиц. Покончив с уборкой, принял ванну и лег. В постели он этой ночью чувствовал себя ни лучше, ни хуже — совершенно обычно, должно быть, потому, что Вали вот уже несколько лет спала отдельно у себя в комнате. И сама ночь показалась ему такою же, как любая другая, разве что эта была несколько тише, спокойнее: не мешала возня обычно спавшего в коридоре Фрици, и профессор был уверен, что теперь никто не станет трезвонить у двери по той причине, что теперь не было Вали, которую каждый чувствовал себя вправе будить среди ночи.

Если бы не ты, а я лежал там, в этом нелепом гробу, среди венков, ты вполне искренне оплакивала бы меня и чувствовала бы себя несчастной, пожалуй, даже помолилась бы: да упокой, господи, душу его. У тебя не мелькнуло бы даже мысли о том, что я не был тебе хорошим мужем, как думаю в эту минуту я: да, я считаю, что ты не была мне хорошей женой; хотя, вернее, это я не был тебе хорошим мужем. Признаюсь, Вали, ты точно так же раздражала меня, как и все прочие люди, мешающие мне работать, и то, что мне пришлось разочароваться и в тебе, человеке, на которого я полагался, как на крепостную стену, сделало меня еще более замкнутым и суровым.

Ты обманула меня.

Я женился на тебе потому, что ты во многом походила на мою мать, а мать — так я всегда думал — до последнего дня оберегала меня от всех и вся, от всего того, что могло бы мне стать обузой. Я предупредил тебя перед женитьбой, что в своем доме я хочу тишины, никаких радиопередач, ни малейшего шума, когда я работаю, а работаю я почти все время. Тогда же я поставил тебе и другое условие: что сюда, к нам в дом, могут приходить лишь те, кому я разрешу, и тогда, когда я разрешу. Я признаю, что ты не вешала мне на шею своих родственников, признаю и другое, что ты ни разу не пригласила в дом ту глупую, дурно воспитанную молодую особу, которая до замужества считалась твоей подругой, признаю, что ради меня ты порвала со всем, что связывало тебя с прежним миром. И все же ты обманула меня; это началось здесь, в нашем доме, когда вокруг тебя начал складываться свой мир, к тебе за советом и с просьбой тянулся то один, то другой, будто они все имели какие-то права на тебя, и ты не отвергала их, не отказывалась делить их беды, не уклонялась от общения с ними. Да, ты обманула меня.

Не ссылайся на то, что ты не виновата. Всему виною ты. Если за человеком увязывается бездомная кошка или собака, их следует бросить там же, на месте, убежать от них, хотя бы вскочив в трамвай или в автобус; ведь нельзя же каждую тварь тащить домой и давать приют в собственной квартире лишь на том основании, что у животного нет хозяина или просто потому, что на улице холодно. Ты знала, что я ненавижу беспорядок и грязь, что я могу сосредоточиться на работе только в условиях абсолютного покоя, а между тем в нашей квартире уже с незапамятных времен стало невозможно работать, потому что в комнатах держат собаку, к окну слетаются на кормежку голуби, черный дрозд, синицы, и, самое главное, к нам в любое время дня и ночи мог звонить каждый кому вздумается: ему тотчас открывали дверь и чем-то помогали, советовали. Ты была столь радушна со всеми, что мне невольно пришлось отдалиться от тебя: ведь поскольку ты была вхожа ко всем обитателям этого дома, то и к тебе был вхож каждый; я чувствовал, что твоя общительность ставит под угрозу мою научную работу: ты привечала соседку Вейн, у которой вечно орет телевизор и которая наверняка не читала в жизни ничего, кроме воскресных приложений с картинками; ты без конца нянчилась с Липтаром, этим косноязычным, — по-моему, даже собака умнее его. И хотя все эти «гости» сидели в твоей комнате, я все равно ощущал их присутствие; у нас моментально менялась вся атмосфера в квартире, стоило только прийти постороннему человеку. Понапрасну запрещал я тебе открывать дверь, ты кидалась на каждый звонок; а вдруг у кого-нибудь случилась беда, оправдывалась ты, вдруг кто-то нуждается в тебе…

Прежде всего это я нуждался в тебе! Но для тебя важнее были убогие и беззащитные. «Ведь они беззащитны», — слышал я дежурный твой аргумент на все свои обвинения, а, выслушивая мои жалобы, ты только заглядывала мне в глаза да иногда плакала и, стоя передо мною, теребила фартук, а в руках постоянно вертела одну из тех несуразных посудин, в которых ты или разводила собаке витаминную болтушку, или хранила корм для птиц, или же относила бульон для старухи Тотне и в спешке обязательно расплескивала этот бульон в прихожей. К тебе тащили со всех окрестных дворов бездомных или больных собак и кошек, а люди, не знающие иностранных языков, зачастую просили тебя перевести им тексты, сюда же в квартиру шли звонить те, у кого дома портился телефон, к тебе излить душу приходили попавшие в беду, нередко они просили денег, и ты никогда не отказывала, а случалось даже, что ты вела бестолковых соседей к нотариусу за нужной справкой или провожала их на судебный процесс. До чего же ты, опекая бедненьких, была упряма — боже мой! — сколько раз пыталась ты обратить меня в свою веру, доказать, что не я, а именно ты права, совала мне под нос всякую гадость — приблудных кутят, — просила взглянуть, какие преданные у них глаза, сколько в них светится привязанности и ума; ты первой останавливала в подъезде Лип-тара, когда мы вместе возвращались домой, и упрашивала меня заговорить с ним, сказать ему что-нибудь, все равно что, потому что тогда для него будет светлый день, оттого, что он поговорил со мной, для него это высокая честь, когда такой человек, такой ученый общается с ним…

Если ты понимала, что я собою представляю, почему ты тогда не узрела моей собственной беззащитности? А требовал я от тебя немногого: только лишь покоя и тишины. Но тишины нетревожимой. Ты не дала мне ее. И теперь я накажу тебя за прошлое, а наказанием тебе будет забвение; я забуду тебя, как если бы ты никогда и не была моей женой, будто и вовсе не существовала на свете. Ты умерла, и не только для окружающих. Прежде всего — для меня!

Вали улыбалась ему и говорила: «Нет, это тебе не удастся».

Профессор тоже позволил себе улыбку, потому что не верил ей.

Все началось с голубей и синиц.

Карниз, куда Вали сыпала зерна для птиц, давно был пустой и чистый, крючок, на который каждую зиму подвешивался кусок сала, сняла уборщица. Но голуби неизменно усаживались на карниз и через окно заглядывали внутрь, да и певчие птицы тоже не изменили своих привычек, они, как и прежде, на мгновение вспархивали на карниз, их крошечные глазки-бусинки поблескивали.

Птицы ждали.

Когда он открывал окно и, размахивая носовым платком, пытался отогнать их, птицы перелетали на платан и оттуда по-прежнему следили за ним. У профессора возникло ощущение, что птицы совсем не боятся его, они, вернее сказать, не понимают его действий; не понимают, что это белое он держит в руке и какие знаки он им подает, а когда профессор закрывал окно, они снова оказывались тут как тут, на знакомом карнизе, и снова заглядывали внутрь, а иногда, казалось, и заговаривали с ним: до сих пор профессор никогда не замечал, какой удивительной глубины голоса голубей и какие необычайные сопрано слышатся в трелях певчих птиц. По пять-шесть раз за день приходилось ему отрываться от стола, чтобы шугануть птиц, и, когда он снова садился на рабочее место, мысли разлетались вспугнутой стаей.

Пришла зима, повалил снег. Птицы, нахохлившись, замерли среди ветвей, втянув головки и встопорщив перья. Вид у них был раздражающе несчастный, и профессора особенно выводила из себя их тупость и то непостижимое упрямство, с каким они целыми днями сидели на дереве возле окна, вместо того чтобы искать себе убежище где-нибудь под крышей. Профессор предположил: видимо, они потому не улетают, что голодны. Он купил корма, убедив себя, что птицы исчезнут, когда наклюются зерен, и по крайней мере большую часть дня не станут надоедать ему, лепиться на ветках и на карнизе, не будут смотреть на него странным, непонятным взглядом бессловесных тварей. Он смел снег с карниза, попробовал насыпать зерно прямо из пакета, но пальцы его были неловки, недостаточно гибки. Тогда он принес из кухни бокал для вина, зачерпнул им корм и стал сыпать зерно на карниз; с помощью бокала это ему удалось; профессор не без отвращения взглянул на выпачканный бокал, назначение которого было совершенно иным. Глаза голубей прилипли к карнизу, гулко воркуя, птицы склевывали корм, разбрасывали зерна лапками, изредка ударяли друг друга клювами… Через считанные минуты корм был склеван, и птицы, словно по команде, разом снялись и улетели все до единой, и больше профессор не видел их до следующего утра.

Затем возвратился Фрици.

С его появлением в доме поднялся шум и гам. Фрици не сразу вбежал в подъезд, сначала он встал под балконом и залился радостным лаем: до квартиры профессора Фрици торжественно проводили жильцы — все, кто в окна, выходящие на улицу, заметил пса, когда Фрици выскочил из машины сына тетушки Тотне. Тетушка Тотне гостила за городом у своего сына, и, когда сын вез ее обратно в город через весь Редеч, во дворе одного из домов старушка заметила Фрици; пес сидел на цепи, но его нельзя было не узнать: уж очень смешно разбросаны были по шкуре белые и черные пятна. Новый хозяин без лишних слов отдал собаку тетушке Тотне, которую Фрици тотчас признал и на радостях облизал ей лицо и руки. Когда его впустили в квартиру, он, не помня себя от восторга, впервые в жизни прыгнул на грудь профессору, гавкнул что-то радушное на своем языке, которого профессор, конечно, не понял, но сам этот факт привел его в смятение, ибо профессор чувствовал, что Фрици рад, безмерно рад ему — так, как когда-то радовался своей хозяйке, и что пес забыл, как обошлись с ним в тот вечер, бросив в лесу, и теперь он счастлив, что вновь оказался дома и снова видит его. За Фрици в оставшуюся приотворенной дверь в квартиру ввалился весь дом, и во главе жильцов — взволнованная, запыхавшаяся тетушка Тотне. Непрошеные гости расселись, стали разглядывать книги, какая-то женщина — он даже не знал, как ее зовут, — выскочила на кухню посмотреть, нет ли чего в холодильнике вкусного для собаки. Когда обнаружилось, что в доме вообще нет никаких продуктов, даже молока, трое соседей бросились к себе за провизией, а еще трое сердобольных потом кормили Фрици; кормили на том самом ковре, который вот уже несколько недель никто не пачкал.

Когда заявился Липтар, профессор понял, что проиграл.

Женщина, приходившая к нему убираться, управлялась с делами до середины дня, после обеда она уходила, и всю остальную часть дня и вечер профессор неизменно проводил в одиночестве. Звонок он отключал и дверь не открывал никому, хотя всякий раз знал, когда кто-то стоял за дверью, потому что Фрици принимался глухо рычать, вставал и делал несколько шагов к порогу, откуда оглядывался на хозяина, словно ожидая команды. Пес уже не чуждался его, напротив, теперь он всячески выказывал ему свою привязанность и всегда умел пристроиться возле хозяина. Пока была жива Вали, профессор сам принимал почту, теперь он препоручил это дело привратнику; привратник же и расписывался за него в книге рассыльного, а затем опускал корреспонденцию в почтовый ящик. Профессор, как правило, забывал проверить, не лежит ли там что-нибудь, и нередко случалось, что он пропускал очень важное совещание, так как лишь с опозданием обнаруживал направленное ему приглашение. Таким образом, привратник оказался не самым лучшим решением проблемы. Профессор сказал себе, что впредь он все же станет открывать на звонки; а вдруг принесут телеграмму или билет на симпозиум.

Три раза подряд действительно приходил рассыльный. А когда на четвертый раз профессор прокрался к двери и приоткрыл окошечко, он увидел, что у порога стоит Липтар. Оба молча уставились друг на друга. Через крохотное окошко видны были только глаза Липтара, нос и усы. Оба стояли так близко друг к другу, что профессор, казалось, ощутил дыхание своего визави.

— Что вам угодно? — сухо спросил профессор.

Липтар не отвечал, лишь смотрел на профессора, и губы его двигались. Тяжелые, теплые толчки воздуха — от усилия что-то сказать — шевелили усы. Профессор в сердцах захлопнул окошечко, попытался было сосредоточиться на статье, но работа не шла. Опять позвонили, он снова вышел, и опять перед дверью стоял все тот же Липтар: поза его выражала само терпение, он выжидательно смотрел в окошечко. Тогда профессор набросил пальто и опрометью выскочил из дому. Липтар двинулся было за ним, но, конечно, не догнал его. Домой профессор вернулся поздно и сперва осторожно разведал, не подкарауливает ли его кто у двери, но нет, путь был открыт. В собственную квартиру он крался, как вор.

Липтар делал попытки проникнуть к нему в квартиру два-три раза в течение недели, а потом неожиданно вместо него явился уполномоченный домового комитета. Профессор впустил его. Уполномоченный почтительно разглядывал письменный стол и груду бумаг на нем, покрытых плотными машинописными строчками, и, смущаясь, не сразу изложил свою просьбу. Заслышав давно не упоминаемое имя Вали, пес поднял голову и уставился на уполномоченного.

— Речь о Липтаре, господин профессор, — сказал уполномоченный. — Вали умела с ним ладить, общалась с беднягой. И теперь Липтару очень недостает Валики. Поэтому он и звонит к вам.

Профессор медлил с ответом, он молча курил и смотрел на этого человека, уполномоченного. Он чувствовал, что с ним происходит нечто непостижимое. Фрици, конечно же, сидел рядом, положив голову ему на колени. Профессор машинально почесал пса за ухом и вспомнил: это обычный жест Вали.

— Пожалуйста, хотя бы изредка впускайте Липтара, — просил уполномоченный. — Он знает, что бедной Валики нет, он долго убивался по ней, но, видите ли, даже сама квартира действует на него успокаивающе. Ему очень нравится бывать здесь. Липтар совершенно безобидный, добрый человек. Это война его покалечила. Валика знала это и понимала несчастного. А Липтар слушался ее, как малый ребенок.

Профессор молча смотрел на посетителя, и ему казалось, что сигарета в его руке становится все тяжелее, вот уже и пальцы с трудом удерживают ее.

— Липтар знает, что господин профессор — супруг Валики. Настолько-то он понимает. И если он позвонит, пожалуйста, не гоните его, пусть он посидит в комнате Валики, он не причинит беспокойства, просто несколько минут посидит и посмотрит. И еще, не откажите, пожалуйста… Ведь нетрудно сказать ему несколько добрых слов, и тогда он снова будет спокоен целый месяц. Он и Валику-то навещал нечасто, приблизительно раз в три недели.

Профессор выпроводил уполномоченного, который под конец попросил у него что-нибудь почитать, затем сел к окну. На подоконнике стоял бокал для вина, которым он сыпал корм, теперь он постоянно держал его в комнате. Фрици уснул, но усы его настороженно подрагивали, лапы дергались: должно быть, пес видел во сне, будто он бежит. «Бег во сне, — усмехнулся профессор. — Каким может быть бег во сне? По-видимому, такого просто не существует».

Позднее профессор успокоился настолько, что даже пытался сосредоточить свои мысли на работе. А мозг помимо его воли подсчитывал, сколько он получит за эту квартиру, если ее продать, и как организовать переезд, к чьим услугам ему пришлось бы прибегнуть. У него девять тысяч книг, и кто-то должен будет их упаковывать. Когда они переезжали сюда, упаковывала Вали.

Он прошелся вдоль книжных полок и представил себе картину, как трое подсобных рабочих, сидя на корточках, связывают стопки, а он подает им книги, и Липтар тоже стоит где-то здесь же, сзади, никому не мешает, только все качает и качает головой и озирается по сторонам, и Фрици с лаем кидается на каждого постороннего, чешется, сидя на ковре, и голуби на карнизе воркуют низкими грудными голосами. Позднее он пришел к выводу, что в переезде нет смысла. Лишь поначалу трудно было свыкнуться с мыслью, что он давно умер, а Вали жива.

Перевод Т. Воронкиной.