Венгерский рассказ

Бела Иллеш РОЖИКА

Поворот извилистой дороги, идущей от Лиллафюреда, огибает четырехоконный, крытый дранкой, побеленный известкой домик — рабочее общежитие. Сразу за общежитием, не оставляя места для двора, стоят на страже высокие прямые сосны: они защищают черный ход от ветров, надушенных, как стареющие городские кавалеры, и таких же нескромных и назойливых, как они. Высокие стройные стражи скрывают одинокий домик от любопытных взглядов осмелившихся приблизиться сюда козуль и похищают у него лучи утреннего солнца. В общежитии в двух смежных комнатах живут девушки — шестнадцать девушек. Третья комната пустует. Матушка Мари — сторожиха, повар да еще и воспитательница общежития — все спят на кухне. Но вот когда она спит — это тайна. Ведь она днем и ночью работает, и если отдыхают ее руки, то трудится язык: пожурит и похвалит, споет и сказку расскажет. Много разных историй знает матушка Мари, этим она и славится в горах Бюкка. Пока я ее не видел, а только слышал о ней, я был уверен, что это маленькая, сутулая, сморщенная старушка. На самом деле она гренадерского сложения и такая же прямая, как сосны, спускающиеся к домику со склонов гор. Ее волосы, когда-то цвета соломы, сейчас почти серебряно-белые, но на лице едва заметны морщины, и когда она смеется, то показывает два ряда белых здоровых зубов.

Из уважения все, даже те, кто постарше, называют ее матушкой или тетушкой. Сам не знаю, откуда я набрался смелости назвать ее сестрицей. Она с удивлением поглядела на меня большими умными серыми глазами и задумалась: рассердиться или рассмеяться? Покачала головой, хлопнула меня по спине и рассмеялась. Потом заметила, что у меня или не хватает шариков, или их немного больше, чем полагается порядочному человеку. Поэтому она пожалела меня и взяла под свою опеку.

Через несколько дней после того, как мы познакомились, я вошел к ней в доверие. Она разрешила мне после ужина, когда рассказывает девушкам всякие истории, сидеть рядом на пеньке и слушать.

Небо было облачным. Временами шел дождь, устало, печально. Но ветер гнал тучи дальше то в сторону Лиллафюреда, то к Керестуру. Порой небосвод ненадолго становился тускло-голубым, и в солнечном свете искрились желтые, белые и бледно-голубые цветы. Ветер, который раньше носился над высокими соснами, теперь разгуливал по земле. Прячущиеся на опушке леса папоротники покачивались и разбрасывали блестящие дождевые капли, нашедшие приют в их узких, длинных листьях. В такое время все напоено запахом хвои, сена и влажной земли. Светлые, каштановые и черные волосы обитательниц рабочего общежития впитывали в себя всевозможные ароматы, и когда вечерами мы садились во дворе слушать рассказы сестрицы Мари, от их волос и платьев струилось лесное благоухание.

Облизав губы после картофеля с паприкой, приготовленного сестрицей Мари, я сказал что-то вроде того, какое, мол, это чудесное место — воплощение мира, воплощение родины…

— Мир! — рассмеялась сестрица Мари. — Шесть месяцев назад банда шалопаев подстрекала нас к убийству… Строить-то эти молодые господа навряд ли умеют, а вот разрушать, поджигать… И еще нас зовут на помощь! Нечего сказать, по адресу обратились! Ну и задали же они стрекача!

— Тому уже семь месяцев, сестрица!

— Ну и что с того?

Сестрица Мари сидела молча, прикрыв глаза. Быстро темнело, но все же я видел, как она улыбалась. Может быть, она хотела заглянуть в прошлое, а может, в будущее.

— Вы, голубок, только приехали сюда, не знаете, да и не можете знать Рожи Кёкенеш. А девушка известная, и в Мишкольце о ней знают, и здесь. Когда Бени Фейер, сын керестурского лесничего, тот самый, что был офицером народной полиции в Мишкольце, увидел ее в первый раз, она служила в кафе. Она пошла работать прямо из школы: у нее не было ни отца, ни матери. Рожи очень понравилась Бени, они познакомились, и он полюбил ее. Девушке тоже приглянулся парень. Они решили пожениться. Когда обо всем уже договорились, Бени попросил, чтобы она ушла из кафе. Девушка согласилась, и тогда Бени подарил ей кольцо с синим камнем, которое досталось ему в наследство от матери. Он строго-настрого наказал Рожи, чтоб она берегла кольцо так же, как берегут любовь и честь. Рожи поблагодарила, надела на палец кольцо с синим камнем, засмеялась и поцеловала Бени. Через два дня она потеряла кольцо. Говорят, до рассвета протанцевала, а утром долго, но напрасно разыскивала пропажу. Бени — тихий, спокойный и славный парень (здесь, в лесу, рождаются такие), сильный, как бык, но силу свою может держать в узде. Узнав, что Рожи не уберегла кольца, он не упрекнул ее ни единым словом, но встречаться с ней перестал.

Бени-то я знаю с детских лет. И с матерью его знакома была. Отец его и теперь сюда часто захаживает. А Рожи я узнала только тогда, когда беда уже приключилась. Как бросил ее Бени, она из города сюда приехала, в лес, где ни зеркал, ни электричества, ни новомодной музыки, только работа, тишина да чистый воздух. Совсем молоденькой попала она к нам, ей и двадцати еще не исполнилось. Тоненькая такая, гибкая. Волосы черные, густые, стригла она их коротко, по-мальчишески. Думала, глупенькая, это красиво. Лицо у нее и вправду было красивое, да только, как пришла она к нам, все ходила опустив глаза и никогда не смеялась. Я-то думала — она прикидывается смиренной, не нашего она поля ягода, но раз уж сама попросилась на работу в лесное хозяйство, пришлось пустить ее к моим девочкам. «Этих ты не испортишь! — думала я. — Присмотрю за тобой, все насквозь увижу. Как ты там ни представляйся, а моих девочек не совратишь».

Я уже наперед смеялась: небось побежит эта барышня обратно в город, когда узнает, какая наша работа. Не убежала! Сначала ей трудновато приходилось, под вечер, бывало, еле ноги таскает, а на другое утро снова трудится наравне со всеми. Как там ни говори, а к делу она привыкла и не тосковала ни по танцам, ни по новой дурацкой музыке, ни по большому городу. Скоро она и петь на работе с девушками стала, и полюбила ключевую воду.

Но я все еще не доверяла ей. «Погоди, — думала, — шила в мешке не утаишь! Рано ли, поздно ли, а узнаю, чем ты дышишь».

И узнала!

Может, вы видели в Яворкуте клочок земли, огороженный колючей проволокой. Там семена лиственницы посеяны. Из-за границы их везут, за ними глаз да глаз нужен. Да вот повадились птицы таскать семена. Бюккская птица не боится пугала, может, даже смеется над ним. У Рожи — первой из моих девушек (теперь я иногда и ее называла своей девушкой) — на участке ни единого семечка не пропало. Как она это делала? Да, нелегко ей приходилось! Только солнце взойдет, а она уже в поле и до заката знай ходит по меже, птиц отгоняет. Может, во всем Бюкке, а то и во всей Венгрии не было таких красивых да богатых саженцев лиственницы, как те, что росли на земле Рожи. Нелегкая это работа — ходи без остановки по участку да приглядывай, чтоб не случилось какой беды. Шли дни, недели, а Рожи все шагала по участку. Сначала над ней смеялись (и у нас ведь попадаются плохие люди), говорили: «Кольцо потерянное ищет!» Рожи не обращала внимания на эти слова. Знай себе ходит без устали да участок стережет. Дирекция ей благодарность вынесла и денежную премию присудила. Деньги она мне отдала, чтобы я купила ей, как буду в Мишкольце, чулки да туфли. Купила я ей, что она просила, да и то, чего не просила. Платье ей привезла, у нее, бедняжки, одно только и было: и на работу, и после работы все в нем да в нем. Теперь уже все ее любили, и еще заметнее стало, что Рожи никогда, ну никогда не смеется. Не умеет смеяться.

Был октябрь, не знаю, какого числа, ближе к двадцатому, что ли, когда я привезла ей из Мишкольца пакет. Она поблагодарила, примерила туфли и платье, которое я, не спросись, прихватила, потом сняла его и сложила в свой сундучок. Да, так вот, было это в сентябре, что-то около двадцатого.

А через несколько дней по лесу разнесся слух, будто в Будапеште и в Мишкольце что-то творится недоброе. Что именно — мы не знали и не очень-то понимали. Газеты до нас доходят редко, и радио мало у кого есть. Сильно мы тревожились. Я, бывало, то пересолю суп, а то и совсем забуду соль положить. Здесь, в Бюкке, люди живут далеко друг от друга, собраний у нас не проводят, не любим мы заседать, но новости всегда передают от лесничего к угольщику, от угольщика к дорожным рабочим и обратно. Мы, которые постарше, еще не забыли, каким был прежний мир, и боялись, как бы снова не пришлось работать на графов. Да только не очень-то верили, что люди окажутся такими дурнями и сами захотят вернуть тяжкие времена, о которых и вспоминать-то противно. Когда девушки спросили; что же будет, я сказала: «Птица знает, что пугала можно не бояться, а человек знает, что господ надо бояться — они ведь и в самом деле твари опасные». На том и порешили. Но все внимательно стали прислушиваться к тому, что по радио говорили. «Неужто? Да быть того не может!» — подбадривала я себя. Не знаю, какого числа случилось — это я всегда путаю, — в ноябре, первое, что ли, было, двое парней, студенты вроде, примчались на мотоциклах в Бюкк.

«Ну, люди, — заходя в каждый дом, говорит студент, который мотоциклом управлял, — теперь очередь за вами. Беритесь за охотничьи ружья! Ступайте в город, надо отстоять свободу! Смело идите: с нами весь мир, все нам помогают».

«Свободу?» — спросила я, когда они зашли к нам.

«Да, свободу!»

Хорошо был подвешен язык у парня, да только он словно бы не по-нашему говорил. Когда я спросила, как это «отстоять свободу», он ответил: пулями, веревкой, огнем, железом, кровью!

«Если вам столько стран помогает, как вы говорите, на что вам сдалась наша помощь? Мы ведь простые, бедные люди», — сказал ему одноглазый угольщик Кошша.

Парень не ответил и снова заговорил о свободе, о веревках и виселицах, об огне и крови. Может, он думал; мы сразу разохотимся да побежим в Мишкольц, а вышло наоборот: даже у тех охоту отбил, кто пошел бы просто из любопытства. Сколько парень ни говорил о веревке, ни один наш человек с ним не связался.

Поздно вечером, обойдя половину Бюкка, вернулись парни к нашему дому повесив носы. Попросили еды и ночлега. Поесть я им дала — картошки с паприкой, а ночевать не пустила. Они поначалу просили, потом стали угрожать. Но уж если я что скажу…

Что скрывать, разговорились мои девушки с парнями, любопытно им было. А тех хлебом не корми — дай языком почесать. Порассказали они про свое геройство, как отличились в последние дни, столько наговорили, мы даже слушать-то их устали. Но это еще не беда. А как принялся один парень похваляться тем, что они милицейских разоружили да офицеров повесили, а кто в живых остался — в тюремный подвал заперли и шестого числа их тоже повесят, когда поняла я, что происходит, парни уже улепетывали во все лопатки. Первой схватила метлу Рожи. За ней и другие — кто палку, кто стул. Но, слава богу, большой беды не случилось, а маленькая встрепка невеликое дело и, думается мне, двум героям не помешала. Тут и я поверила, что герои они, — у нас так и бегать-то не умеют, как они улепетывали. Их счастье, что удалось быстро завести мотоцикл. Один даже позабыл здесь свою темно-зеленую шляпу, можете посмотреть. Когда будем пугало ставить, как раз пригодится.

Не успели мы оглянуться, как мотоцикл скрылся с наших глаз. И тогда я в первый раз увидела, как Рожи смеется. Я так обрадовалась, что и не заметила, чем она нанимается. А когда она попросила у Кати Сий красный головной платок, я увидела, что на ней новое платье.

«В Мишкольц собралась?» — спросила я не очень ласково.

«Да, сейчас ухожу», — ответила Рожи, повязывая на голову платок Кати.

«Сейчас? В такую поздноту? Ночевать дома не будешь?»

Уж сами понимаете, как я сердито спросила. Но Рожи отвечала спокойно:

«Не сердитесь, матушка Мари, мне сейчас же надо идти. Я до рассвета доберусь туда».

«Если ночь проведешь не дома, ноги чтоб твоей здесь не было!»

«Мне надо идти, матушка Мари. Поймите меня!..»

И ушла. И не одна ушла. Кати Сий, у которой она платок взяла, побежала за ней следом. Ну а остальное уж ты расскажи, Кати!

Кати Сий — девушка крепкого сложения. Светло-каштановые волосы она укладывает венчиком, как это было модно в конце прошлого столетия. Она дочь угольщика, выросла в Бюкке, но любит городские платья. Она много и хорошо работает и все же вечерами, вернувшись в общежитие, находит время, чтобы переодеться. В свободные часы Кати читает. В Яворкутской библиотеке она берет книги Йокаи и Миксата. А томик Петефи и стихи Атиллы Йожефа у нее всегда на столе.

— Ну, начинай, Кати, не заставляй себя упрашивать! Расскажи, что с вами приключилось.

Кати не так красноречива, как сестрица Мари. Ее надо подбадривать. Но видно, что она уже научилась кое-чему у сестрицы Мари. Нерешительно начав рассказ, она потом воодушевляется и вновь переживает события минувших дней.

— Мы вошли в город, — начала она свой рассказ.

— Ночью, пешком? — спросил я.

— Нас застала ночь, ночью и шли. Ехать было не на чем, вот и шли пешком.

— Рожи сказала тебе, куда она так торопится?

— Не сказала. Я не спрашивала, я знала. И вы знаете, коли у вас есть сердце… Рассветало, когда мы прошли мимо Диошдьёра. Едва занялась заря, а мы уже добрались до Мишкольца. Улицы были пустынными, но шумными. Пустынными потому, что не спешили на заводы рабочие, не видно было деревенских телег, которые везли продукты на базар. Шумными потому, что небольшие группки очень крикливых парней шатались по улицам с ружьями на плечах. Пока было темно, они нас не трогали, только иной раз бросали вслед два-три злобных слова.

Но когда они видели, что мы пускались бежать, гоготали во все горло. А вот как начало светать, случилась беда. Знаете, красный платок всегда красный, но когда первые солнечные лучи осветили голову Рожи, словно пламя, засверкал мой платок.

«Стой! Сейчас же сними с головы красный платок, ты, авошская[5] потаскуха!»

Вооруженный человек, который, может, даже ни чуточки не был старше меня, протянул руку к голове Рожи и вместе с платком захватил ее волосы. Рожи бросилась на парня.

Через четверть часа мы были заперты в подвале. У меня только спина ныла да левая рука болела, а у Рожи все лицо было в крови, и если б я не помогла ей спуститься по лестнице, она наверняка бы свалилась. Когда мы очутились в подвале, я уложила ее на грязный пол. Те, кого привели до нас, увидев кровь, потеснились, хотя народу там было полным-полно.

«Очень болит, Рожика?» — спросила я.

Она не ответила, стиснула зубы, закрыла глаза и стерпела, когда я носовым платком вытерла ей лицо. Платок насквозь промок, а лицо все еще было в крови.

«Очень больно, Рожика?»

Она опять не ответила, но, когда я наклонилась к ней, Рожи рукой погладила мое лицо.

«Отняли платок?» — шепотом спросила она.

«Другой купим, Рожика! Не думай об этом! (Из закрытых глаз Рожи медленно катились слезы и смешивались с запекшейся кровью.) Не плачь, Рожика! Из-за платка…»

«Ты ведь знаешь, не из-за платка я плачу», — прошептала она.

«Ничего нам не будет. Выпустят нас. Ведь мы ничего не сделали».

«Ты знаешь, что я не из-за этого плачу».

Я уже говорила, что в подвале было очень много людей. Нас набили туда, словно кур в клетку. Были там мужчины, женщины, даже дети.

Когда нас втолкнули в подвал и захлопнулась железная дверь, человек пятьдесят разом закидали нас вопросами о том, что происходит в городе, в стране, в мире. Многие спрашивали, не слышали ли мы чего-нибудь об их родственниках. Но когда они поняли, что мы знаем еще меньше, чем они, на нас перестали обращать внимание. Рожи заснула. Я стояла около нее на коленях.

Иногда открывалась железная дверь и появлялись новые арестанты. Теперь уже все новички были в крови. Стоя на коленях, я задремала. Проснулась я оттого, что длинный, сутулый, совершенно лысый человек, на котором было помятое старое пальто, бранил Рожи и угрожал ей. Но и Рожи не оставалась в долгу.

«Из-за такой вот красной авошской падали сажают нас, набожных, порядочных людей, истинных венгров! А ведь я всегда только американское радио слушаю и перед сном каждый день молюсь!..»

«Такие старые паралитики и канальи, как вы, и очистили место убийцам!» — отвечала Рожи.

«Я старый паралитик? Я каналья? Ты… ты… срамница!..»

Старик отшатнулся, затем наклонился вперед. Он шипел, захлебываясь от злости. Маленьким костлявым кулаком он ткнул в сторону Рожи. Я вскочила, чтобы загородить ее, но в этом уже не было надобности.

«Оставьте в покое этих девушек!» — очень тихо, но с угрозой в голосе сказал плечистый мужчина с волосами, подстриженными ежиком. Его широкое лицо было в синяках и кровоподтеках. Сильной рукой он схватил злобного старикашку за запястье.

Очень я удивилась, когда увидела, что старику удалось пробить себе локтями дорогу в самый дальний угол подвала. Оттуда он только поглядывал на нас с опаской. Наш защитник наклонился к Рожи.

«Ты служила в АВО?» — шепотом спросил он Рожи.

«Нет».

Он сел на корточки рядом с нами и назвал свое имя. Его звали Андрашем Бэнцешем.

— Знаю его! — вскричала сестрица Мари. — Он живет в Омаша, литейщик. И прадед его был литейщиком: для армии Кошута пушки отливал.

— Бэнцеш долго говорил с нами, больше с Рожи. От этого разговора у меня стало легче на сердце. Мне даже не очень хотелось спать. Но есть хотелось. И мучила жажда.

— Через, четверть часа Бэнцеш начал тихонько совещаться с людьми. То там пошепчется, то тут. Иногда он возвращался к нам на одну-две минуты.

Меж тем наступил вечер. Бэнцеш и в темноте продолжал переговоры. Но, как видно, он еще не добился своего. На рассвете раскрылась железная дверь: это нам принесли еду — вареную картошку в большой корзине для белья. Корзину несли две пожилые женщины; пока женщины делили картошку, в дверях стоял солдат с винтовкой. Каждому досталось по две-три картофелины, а некоторым ловкачам и побольше. Мы с Рожи получили по две. Из тех двух, что досталось мне, одна была большая, но недоваренная. Все-таки я и ее съела. Когда я покончила с картошкой, Рожи предложила мне свою долю.

«А ты почему не ешь?»

Как я ни уговаривала ее, она есть не стала. Конечно, я не взяла у нее картошку: ведь ей нужна была еда, пожалуй, больше, чем мне. Мы долго спорили и чуть было не поссорились, но от этого нас избавил старик — тот лысый, который накануне хотел ударить Рожи. Он подошел к нам и попросил отдать ему две картофелины, из-за которых шел спор. У него, мол, больной желудок, и, если он мало поест, у него будет рак… Я и отвечать-то не хотела, но Рожи отдала ему обе картофелины.

Позднее я узнала о том старике интересные вещи. До двенадцатого года он держал в Мишкольце маленький трактирчик. Да только прогорел, нарушил закон, и пришлось ему шестнадцать месяцев отсидеть. С тех пор сколько ни менялся в Венгрии режим, он всегда чуть ли не первым заявлялся к представителям новой власти, плакался на свои обиды и говорил, что он, мол, жертва старого режима, пусть возместят ему все убытки и доброе имя вернут. До сих пор его всегда выслушивали, обещали разобрать дело и забывали о нем. А тут, видно, пришел он не в то время, не в то место и требовать стал не по форме: его не выслушали, ничего не пообещали, а просто посадили. Когда его выпустили, он снова явился, снова жаловался и, как я слышала, снова получил какое-то обещание.

В полдень я уже знала, что задумал Бэнцеш. С ним заодно были еще одиннадцать человек. Решили, когда снова принесут еду, броситься на солдата, обезоружить его и вырваться из подвала.

«А потом?» — спросила я Бэнцеша.

«Что будет потом, я не знаю. Пожалуй, нас могут убить, но уж лучше умереть так, чем ждать, пока нас здесь передушат, как крыс в крысоловке…»

Я не была уверена, что Бэнцеш прав и что мы можем выбирать только между двумя смертями. Но Рожи меня убедила. Если бы пришлось выбирать между жизнью и смертью, было бы легче.

Однажды вечером дверь не отворилась. Поздно ночью, а может уже на рассвете, мы услышали грохот пушек, потом трескотню пулеметов.

Тюремный подвал ожил. Было нас там человек сто, но казалось, что кричат по крайней мере двести. Кто стоял ближе к окну, в кровь изодрал руки, колотя кулаками по оконным решеткам; кто был у двери, стучал в дверь. Когда все охрипли, в подвале наступила тишина. Возле нас очутился тот самый лысый старик с больным желудком. Вдруг он проскрипел:

«Слава богу, прибыли войска ООН!..»

Раздалась звонкая оплеуха. Не знаю, кто дал ему по роже, да это и неважно.

И снова стало совсем тихо.

Вдруг в замке загремел ключ, железная дверь распахнулась. Мы, люди Бэнцеша, стояли, готовые к схватке. Но до этого дело не дошло.

Вошли два венгерских полицейских, вслед за ними два советских солдата. В руках у полицейских были револьверы, на плечах у советских солдат — автоматы. У одного полицейского левый глаз был завязан. Мы молча смотрели на них.

Первым заговорил полицейский с повязкой на левом глазу:

«Люди!»

«Бени!» — Не успела я оглянуться, как Рожи была уже подле него. А потом…

Кати Сий замолчала. Она закрыла глаза — этому она научилась от сестрицы Мари. Кати тоже делала так, когда думала о далеком прошлом или будущем.

Стемнело, но я все-таки разглядел, а может быть, догадался, что Кати Сий улыбнулась, не открывая глаз.

— Ну, дальше… — поторопил я ее.

Только когда я во второй, а может, и в третий раз обратился к ней, Кати глубоко вздохнула и тихим голосом закончила историю:

— Через несколько минут мы были на улице. Там стояли танки. У танков советские солдаты. На шлемах у солдат красные звезды.

— Можете себе представить, как я ругала обеих девушек, когда они наконец явились домой! — вставила свое слово сестрица Мари.

С героями этой истории я познакомился лично, вернее, увидел их через несколько дней. Бени, который потерял глаз, когда контрреволюционеры штурмовали здание мишкольцской милиции, теперь работает в лесном хозяйстве; он живет неподалеку от Яворкута, готовится к поступлению в лесной институт в Шопроне. В январе он женился и жену тоже готовит к экзаменам. Мы познакомились, когда Бени зашел ко мне и попросил разъяснить один сложный теоретический вопрос. Внешне Бени такой же, каким я его представлял, но гораздо интеллигентнее, чем думает сестрица Мари.

Бэнцеша я узнал, когда увидел его в гостях у сестрицы Мари. Он оказался намного моложе, чем я думал, на вид ему было лет тридцать, не больше. Он все время старался подчеркнуть, что пришел навестить тетушку Мари, и поэтому легко было догадаться, что его интересует Кати Сий.

И Бэнинэ Фейер, урожденную Рожи Кёкенеш, я видел, но не разговаривал с ней. С террасы яворкутского дома отдыха я наблюдал, как она охраняет от птиц посеянные семена лиственницы. Это изящная, гибкая, очень красивая молодая женщина. Словно часовой, охраняющий пороховой склад, она отважно и без устали шагала по участку, но походка ее, разумеется, не походила на солдатскую: она была легкой и танцующей.

За сосновым бором сияло солнце, а на голове Рожи, одетой в серенькое рабочее платье, пламенел красный платок.

Отгороженные от участка колючей проволокой высокие старые сосны протягивали свои дрожащие руки к красивой женщине. На длинной ветке сосны кувыркалась белочка. В лучах солнца ее шубка сверкала, словно красное золото.

1957 г.

Перевод Е. Тумаркиной.