Венгерский рассказ

Эндре Фейеш ЛГУНИШКА

Летними вечерами не было для нас большего удовольствия, чем сидеть на спинке скамьи в парке, точь-в-точь как ласточки на телеграфных проводах. Вот и теперь мы устроились, как обычно, на скамье, болтая ногами и наигрывая на губных гармошках. Вдруг прямо перед нами в кустах раздался треск, и вся наша стайка мгновенно вспорхнула, готовая в любой момент исчезнуть. Но напугал нас не сторож, а он, Лгунишка. Он шагал напрямик через кусты и поляны туда, куда ему вздумается, в общем, чувствовал себя на суше как рыба в воде, чем приводил нас в восхищение. Случалось, сторож пускался за ним а погоню. Но где там! Вдалеке лишь мелькали его обутые в спортивные тапочки ноги. А мальчишка то и дело оборачивался и прикидывал, насколько увеличивается расстояние между ними. Но вскоре Лгунишка снова появлялся из-за какого-нибудь куста и как ни в чем не бывало начинал рассказывать нам всякие небылицы. Но бывало, правда, и так, что сторож ловил его. Тогда было слышно, как хлопала по спине проказника палка, когда его вели в ближайший полицейский участок. После каждого такого случая ему обычно приносили повестку — явиться в суд для малолетних на улицу Серб, и мы провожали его туда благоговейными и почтительными взглядами. Вернувшись, он рассказывал, как господин полицейский инспектор величал его не иначе, как на «вы», а потом просил посидеть в камере четыре часа. А то случалось, что мальчик пропадал на много дней. Появившись вновь, он просил у кого-нибудь из нас окурок сигареты и, глубоко затягиваясь, начинал плести очередную небылицу. Так, однажды он сообщил нам, что живет теперь, видите ли, в фешенебельном отеле «Палатинус» на острове Маргит, потому что дома у них дезинфекция — клопов морят.

— Потолок в этой гостинице весь стеклянный, через него ночью луну видно, и как только стемнеет, я ложусь на спину в свою постель, застеленную шелком, и принимаюсь считать звезды. Утром нажимаю кнопку у двери, и на серебряном подносе мне приносят целую гусиную печень. Швейцар низко кланяется мне, когда я прохожу мимо него, — закончил он, далеко плюнув сквозь зубы (никотин щипал ему язык) на гравиевую дорожку.

Потом пришел его отец, жестянщик, одноглазый грубый человек, и отстегал сына ремнем. Схватив мальчика за шиворот, он увел его домой. Долго с дальнего конца улицы Бержени слышалось жалостливое всхлипывание нашего рассказчика.

А однажды, выскочив из темной зелени в бледный круг света от газового фонаря, словно озорной гном-волшебник, он одним мановением руки заставил нас замолчать. Протянув к нам ладонь, он раскрыл ее: там лежала странная коробочка с черным донышком, испещренным белыми и красными цифрами.

— При помощи этой штучки можно выиграть много денег, — объявил он и тут же торопливо объяснил, как ею пользоваться. Взметнув брови, он закричал:

— А ну называйте число! Ра-аз! Два-а!

Он нажал кнопку, и крохотный костяной шарик забегал под прозрачной крышкой. В несколько минут он проиграл нам восемьдесят филлеров. В сердцах швырнув свой «механизм» в кусты, он улыбнулся ему вслед — улыбка его была полна презрения и досады, — сел на скамейку и уставился перед собой.

Мы угостили его сигаретой и попросили что-нибудь рассказать.

Бросив взгляд на черное небо, он затянулся так, что огонек сигареты ярко вспыхнул, и тихим голосом начал свой рассказ:

— Утром, как только рассвело, взобрался я на Орлиную гору, растянулся на скале и стал смотреть вверх. Над городом плыла серая дымка, но она не могла скрыть солнца. Рядом со мной грелись маленькие ящерки. Я снял майку и прижался спиной к горячему камню. Вдруг я увидел красивую девушку в белой как снег кофточке. Косы у нее были до пояса, а цвет их напоминал листья каштана, когда они начинают опадать. Девушка села рядом со мной и назвала себя Анна. Да, ее звали Анна. У меня было яблоко. Я разломил его и половину отдал Анне. Потом мы долго любовались Дунаем. Он был голубой, точь-в-точь как ее глаза. Девушка живет далеко-далеко, даже с горы не видно. Она показала рукой, но в той стороне все было окутано туманом. Ее дом — у озера Святой Анны. Оттуда и пришла она сюда. В тех местах горы выше, ели растут до неба, а люди живут в маленьких избушках. Там даже на деревья можно лазить — в лесу нет сторожа. В озере купаться никто не запрещает, а рыбки там золотые, как в зоопарке. Девушка уговаривала меня идти с ней. Сказала, что будет моей женой. Ну, я согласился. Тогда она поцеловала меня в губы и ушла — у нее были еще в городе дела. Завтра мы отправляемся в путь, и вы меня больше никогда не увидите.

Он был уже далеко — фигурка его едва виднелась в свете крайнего фонаря на улице, — когда мы опомнились и со злости начали кидать вслед ему камни и кричать:

— Врешь, Лгунишка! Врешь ты все!

А ночью, укутавшись одеялом и погрузившись в сладкую дрему, мы бродили среди вытянувшихся до небес елей, и их кроны были такого же цвета, как косы у Анны.

…Пролетел год. Мы уже не залезали на спинки скамеек, и губные гармошки наши постепенно покрывались ржавчиной. Старательно набриолинив и зачесав по моде волосы, горящими взглядами провожали мы проходивших мимо девочек. Горячо и взволнованно, срывающимися голосами спорили мы обо всем на свете, словно от этого зависела наша дальнейшая судьба.

В одну из девочек все мы по уши были влюблены. Ее кудрявые каштановые волосы, большие удивленные глаза, мелкие, как у мышки, зубы и острый язык не раз заставляли и мое сердце биться чаще. Она знала, что хороша собой. Знала и то, что стоит ей взглянуть кому-нибудь из нас в глаза, коснуться как бы случайно своим упругим, круглым плечом или, сидя на скамейке среди нас, легонько дать почувствовать тепло своего бедра — и у парня голова шла кругом, как, наверно, у мотылька, что кружится вокруг манящего огня. В такие моменты каждый из нас, опустив глаза, начинал ковырять вспотевшие от волнения ладони.

Играли мы и в фанты, бегали наперегонки, задыхаясь и чуть не падая от усталости у финиша, где стояла она, смеясь своим звонким смехом и награждая милой улыбкой счастливого победителя, утиравшего со лба жемчужные капельки пота. Она охотно играла с нами, и мы готовы были на самые невероятные поступки, порой даже рискуя жизнью.

А иногда мы дрались между собой, пуская в ход кулаки, били камнями колпаки газовых фонарей, сжав ноги вместе, перепрыгивали скамейку, а то поджигали урну с мусором, куда сторож старательно собирал с газонов бумажки. Курили вкруговую одну сигарету, делая глубокие затяжки.

Но, несмотря на все это, нам вечно чего-то недоставало, а иной раз даже хотелось умереть.

Только он, наш Лгунишка, оставался прежним. В тот час, когда фонарщик начинал тыкать своей длинной палкой во мрак и у последнего столба на нашей площадке заканчивал свою вечернюю церемонию, а мы сидели на скамейке, тесно прижавшись друг к другу, Лгунишка нежданно-негаданно представал перед нами, с шумом раздвинув один из ближайших кустов. Прислонившись к дереву, он с безразличным видом плевал шелуху тыквенных семечек себе под ноги. А мы наперебой просили его рассказать что-нибудь. Он откидывал назад спадавшие на глаза непослушные вихры, и стоило ему начать, как мы сразу же умолкали.

— Давным-давно стоял недалеко отсюда огромный кирпичный завод. Самый большой на свете. И работало на нем видимо-невидимо народу. Высокая заводская труба дымила день и ночь. Те, кто работал на заводе, часто ссорились и задирали друг друга. И вот однажды земля разверзлась, и из ее недр хлынула вода. В одно утро она поглотила всех. Теперь эти люди трудятся под водой, и им никогда не выйти оттуда. Сегодня я был на том месте. Вместо завода теперь там вода. Гладкая, как зеркало. И только иногда на поверхности появляются пузыри. Старик рыбак, что сидит в своей лодчонке у берега, говорит: озеро бездонно. Все поглощает эта бездонная пучина. И много лет на телегах свозят туда мусор, и весь он исчезает в озере. А зеркальная гладь остается прежней. Берега озера заросли камышом, и в зарослях этих водится уйма птиц. Я лег в лодке на живот и заглянул в воду: ничего не видно, сплошная тьма. Завтра на рассвете пойду к озеру и нырну на дно…

И тут мы все разом загалдели:

— Врешь! Под водой человек не может жить! Без воздуха жить нельзя! Лгунишка! Захотел нырнуть на дно бездонного озера!

А один из нас спросил напрямик:

— Где оно, это озеро?

Затаив дыхание с мальчишеским злорадством глядели мы на рассказчика, припертого, как нам казалось, к стенке. Хихикая, мы подталкивали друг друга в бок.

А он, как всегда, обратил свой взор вверх, словно ожидая оттуда помощи, и тихо произнес:

— На площади Ленке, у самой улицы Фадрус. Там вечно дует ветер из пещер, со склона горы, что начинается сразу за домишками. Неподалеку и озеро бездонное.

Кивнув нам на прощание, мальчик перешагнул через тонкую проволоку, огораживающую газон, и исчез среди кустов.

Через несколько дней девочка, в которую все мы были влюблены, тряхнув кудрями, задорно спросила его:

— Ну как, был на дне бездонного озера?

Он долго смотрел на нее, потом серьезно сказал:

— Нет, у меня еще не было времени.

Девочка рассмеялась, а он тихо добавил:

— А ты красивая.

Девочка смутилась и опустила глаза. Мы замерли в ожидании, что она ответит ему. Никто из нас даже не улыбнулся — настолько неожиданным был такой поворот разговора.

— Расскажи что-нибудь, — попросила девочка, кокетливо сощурив глаза.

— Я принесу тебе чудесный подарок. Дороже серебра, дороже золота, потому что в нем все цвета радуги. Сейчас отправлюсь за ним. Далеко-далеко… Только я один знаю, где его можно достать. Если подождешь, я принесу его тебе.

Девочка слушала его, широко раскрыв глаза. Потом робко, с грустной ноткой в голосе спросила:

— Зачем ты все время врешь?

А он тихо ответил ей:

— Я всегда говорю только правду.

Ревность, которую мы во время этого разговора старались подавить в себе, прорвалась вместе с оглушительным хохотом:

— Ох и враль ты! Лгунишка!

И стены соседней фабрики вторили нам. Мальчик, может быть впервые, вздрогнул. Дрожащей рукой он пригладил волосы и, выпрямившись, смерил нас гордым взглядом. По губам его пробежала презрительная усмешка, и, резко повернувшись, он ушел.

На другой день он опять появился на площадке, вынырнув из-за кустов. Из-под залатанной рубашки он осторожно, будто вынимая свое сердце, достал пакет из папиросной бумаги. Когда он развернул его, в глаза нам ударило сияние всех цветов радуги. В руках у Лгунишки сверкало павлинье перо невиданной красоты. Медленно поворачивая его, словно любуясь игрой красок, он посмотрел на девочку и, заглянув ей прямо в глаза, тихо сказал:

— Я никогда не вру. Его принес я издалека, с диких, опасных скал. Я полз на животе, цеплялся ногтями за камни. Солнце обжигало меня, но подарок тебе я принес, потому что ты красивая.

А когда он ушел, мы решили: «Он купил его! В магазине!» И вдруг замолчали, увидев, что девочка прижала шелковистое перышко к лицу. Безмолвно, с каким-то странным выражением лица, как человек, который стал обладателем сокровища, она улыбнулась одними глазами.

На другой день в утренних газетах появилось сообщение о том, что с крутого утеса горы Геллерт пожарники сняли подростка, который искал там павлинье перо. «Толпа, собравшаяся у подножия горы, — писали бойкие журналисты, — с огромным волнением следила за мальчиком, которому угрожала смертельная опасность, а тот, уцепившись руками за выступ скалы, болтая ногами, висел над пропастью. Когда отважный брандмейстер, поднявшись по лестнице, снял мальчика и доставил его на землю, многие из толпы, не выдержав нервного напряжения, накинулись на озорника с тумаками. Сдерживая слезы, которые вот-вот готовы были брызнуть из его глаз, мальчик терпел побои, но вдруг ловким движением вырвался от своих спасителей и исчез в толпе. В руке у него сверкало павлинье перо».

Наступила осень.

Теперь Лгунишка подолгу простаивал в парке под деревом, задумчиво разглядывая желтеющую листву. Однажды та же девочка, проходя мимо, бросила ему:

— Ну чего уставился?

— Неужели ты не видишь? — сказал он грустно. — Осень поцеловала нашу площадку, и она сразу побледнела. Потом деревья умрут, погибнет и трава, и кусты…

— Чудак ты! — сказала девочка. — Просто пришла осень, и нечего тут глаза таращить…

Но он жестом остановил ее и мечтательно, своим обычным тихим голосом стал рассказывать:

— Однажды пришел я в большой зал. Все в нем было белое: и стены, и кровати, и люди. Стояла тишина, и я ходил на цыпочках, чтобы не нарушать ее. В зале было много кроватей, одна у окна. Я сел на нее. За окном деревья стояли в желтом уборе. Вдруг я увидел, как в зал влетел легкий ветерок, пронесся из конца в конец и поцеловал мою маму. Его послала сюда осень, я это сам видел. И мама, как вот теперь наша площадка, сначала побледнела, а потом закрыла глаза…

Мальчик зябко поежился и поднял воротник своего ветхого пальтишка. Мы молчали, не осмеливаясь смеяться ему в лицо. Сразу всем стало как-то грустно.

Девочка схватила его за руку, в глазах ее был испуг. Чуть не плача, она заговорила:

— Опять врешь! Ветер увидеть нельзя. Скажи, ведь ты соврал, да?

Он медленно поднял на нее глаза и после долгого молчания утвердительно кивнул:

— Соврал. Ветер увидеть нельзя. — Тут Лгунишка нежно прикоснулся к волосам девочки и принялся насвистывать какую-то песенку.

Когда выпал снег и крохотный домик детского сада на краю нашей площадки стал похож на сказочную избушку, мы из холодного парка перенесли место встреч в уютную маленькую кондитерскую на улицу Лютера. Здесь мы и проводили вечера, расплачиваясь с хозяйкой грошами, которые нам удавалось где-нибудь подработать.

Как-то вечером Лгунишка появился среди нас и сразу же стал отогревать свои закоченевшие руки — целый день на барахолке он помогал торговкам таскать домой свои чемоданы и корзины. Подождав, пока он выпьет свой обычный кофе, мы попросили его рассказать что-нибудь.

Усевшись поудобнее на стуле и уставившись в потолок на гипсовые украшения, Лгунишка начал свое повествование.

— Прошлым летом в одну из темных ночей с неба упала голубая проказница-звездочка. Долго летела она с высоты, оставляя за собой яркую полоску на черном небе, чтобы найти дорогу назад. Подлетела она к озеру и, заглянув в его зеркальную поверхность, увидела свое отражение. Оно понравилось звездочке: она забралась на камышину и стала раскачиваться на ней, смеясь и радуясь своей красоте. Устроившись на спине черепахи, проплывала мимо жаба и взбудоражила водную гладь.

Сердито погнала прочь ее звездочка, но жаба не уплывала. Она стала кружиться около стебелька, нагоняя слабую волну на него.

«Какая ты нехорошая!» — крикнула звездочка жабе, а та со злостью ответила ей:

«Может быть, я плохая, но я у себя дома. И тебе не прогнать меня отсюда».

Долго спорили они о том, кто из них прав, и в конце концов все, кто жил в озере и вокруг него, разделились на два лагеря.

«Уходи отсюда! Тебе нечего здесь делать!» — кричала цапля, вертя своей головой на длинной шее.

А уточка с желтым хохолком на макушке рассуждала иначе:

«Почему ей уходить? Я с этим не согласна. Звездочка наша гостья, ее надо уважать».

Я залез на ветку большой ивы и стал слушать. Вот в спор вмешался фазан, потом в кустах засвистел соловей, закричал красавец павлин, сверкая разноцветными перьями; и только рыбы, молчаливо вытаращив свои неподвижные глаза, наблюдали за тем, что творилось на озере.

Предрассветный ветерок потрепал меня за волосы, пробудились ото сна тени — наступило утро. Звездочка взглянула на небо, а полоски-то и не увидела — ее стерло солнце. Я слез с дерева и подошел к камышу, но звездочка была уже мертва.

Я взял ее на память. При случае покажу. Она превратилась в лиловый камень…

— В лиловый камень? — девочка презрительно оттопырила губки, поправила прическу, поглядевшись в зеркало, и спросила:

— А поинтересней ты ничего не знаешь?

— Знаю!

И наш Лгунишка со счастливо улыбающимися глазами начал плести очередную небылицу. Кто бы мог тогда подумать, что мы слушаем его в последний раз.

— Есть у меня дома в шкафу глиняный поросенок. На спине у него щелка. В нее я бросаю монетки — кормлю его. К весне, когда он станет тяжелым, брошу об пол и расколю копилку, потому что весной я женюсь! В церкви на площади Сегенек расстелют алый ковер, и заиграет орган. Трамваи перестанут громко звенеть, да и такси не будет так пронзительно гудеть. Я созову к церкви весь город, пусть люди стоят рядами по всей улице. Весной, когда лазурь покроет небеса и люди выберутся из душных кафе к столикам на тротуарах, а на развесистых каштанах Большого кольца весело защебечут бесстыдники воробьи, весной, когда в полдень по улицам будет раскатисто разноситься звон колоколов и город пробудится от зимней спячки, я женюсь! Вас я всех приглашу, и мы будем веселиться. Будем пить ликер и досыта наедимся сосисок и других вкусных вещей! Пенящееся пиво будет литься прямо из бочек. Мы позовем на праздник и угрюмых сторожей из парка. Словно по волшебству, их лица озарит улыбка. Придут на свадьбу и полицейские и саблями своими будут резать пышные буханки хлеба. А мы с невестой выйдем из церкви под голубое небо и распрощаемся с вами. Серебристая стальная птица унесет нас в дальние края; и там, среди высоких гор, мы поселимся в маленькой избушке…

С улыбкой внимали ребята своему сверстнику. Глаза у всех блестели…

— Врешь ты все! — сказала с досадой девочка. — К весне ты не накопишь даже на новый костюм себе.

А он лишь рассмеялся в ответ.

— Не накоплю, говоришь? К весне-то? Ты просто не знаешь, что такое весна. Она завивает кудри барашковых облаков, приносит теплый дождик, свежую зелень листве! Весной и наша площадка оденется в новый наряд, весна приносит улыбку на лица больных. Она раскрывает окна, воскрешает цветы в горшках и даже дворников заставляет весело насвистывать за работой. Вот что такое весна! В эту пору приходит счастье, поэтому я и женюсь…

На улице со свинцового неба валил снег. Трамваи ползли, словно им не под силу было тащить на своих крышах тяжелые белые доспехи; медленно, почти неслышно катились автомобили, будто боясь нарушить покой уходящего ко сну города. А мы громко рассмеялись, ведь сейчас на мгновение к нам заглянула весна.

На следующий день мы снова собрались в кондитерской, зябко поеживаясь, посасывая сигареты и барабаня пальцами по крохотному столику.

Лгунишка, как обычно, откинулся на спинку стула и мечтательным взглядом принялся рассматривать паутину, тонкой сеткой укрывшую один из углов на потолке.

— Сегодня она не придет, — хриплым голосом произнес один из нас.

— В кино пошла…

Уставившись в чашки, мы при этих словах даже дыхание затаили.

— Быть этого не может, — тихо сказал Лгунишка и поднялся из-за столика. — Я хочу ее видеть! Где она?

Не дождавшись ответа, он набросил на плечи свое ветхое пальтишко и вышел.

Я догнал его на углу Проспекта Ракоци. У входа в кинотеатр мы остановились. Натянув шапку на уши, я сложил ладони лодочкой и пытался согреть закоченевшие руки горячим дыханием. Он же стоял словно столбик на нашей площадке, к которому прикреплена проволока, окаймлявшая газон, и смотрел на двери кинотеатра. Было ровно десять часов. На улицу вывалилась толпа зрителей, шумливая, веселая, под впечатлением только что увиденного фильма.

В людской массе мы увидели нашу любимую девочку. Одной рукой она цепко держалась за рукав элегантного зимнего пальто какого-то молодого человека и, смеясь, поправляла другой рукой капюшон на голове.

Мы проводили их глазами вплоть до Большого кольца, где парочка исчезла в потоке вечерних прохожих.

Бесцельно шатались мы по городу. Уже было за полночь, когда он остановился на середине моста и, облокотившись о перила, долгим взглядом провожал плывущие по воде льдины. Я стоял рядом. Постовой окинул нас подозрительным взглядом из-под заснеженной каски и побрел дальше.

Впервые за весь вечер Лгунишка сказал:

— Не могла подождать до весны… Глупо как-то получилось. Осталось совсем немного, только она, очевидно, не поняла этого. Не сегодня-завтра зазеленеет наша площадка под лучами солнца, растает и ее сердце, она придет ко мне на скамейку и заплачет. Но я не скажу ей ни слова. Никогда, никогда больше не будет она мне нужна.

Он решительно тряхнул головой, с шапки свалился здоровенный комок снега, и мы зашагали дальше…

Напрасно просиживали мы целые вечера в нашем маленьком кафе, ожидая его, — больше он там не появлялся. Потом все в мире перемешалось: тяжелый кулак войны лишил нас нашей площадки; канула в вечность и наша молодость.

На днях я спускался по крутой улочке в Буде к автобусной остановке. Заглянув за изгородь у одного из домиков, я неожиданно увидел ее, нашу девочку. Она подозрительным взглядом смерила любопытного незнакомца, потом, узнав, побежала открывать калитку. Схватила меня за руку и потащила во двор. Мы сели в цветные плетеные кресла, и она с гордостью указала на своего сына, играющего в глубине сада под сенью розового куста. Рассказала, что вышла замуж, счастлива; они приобрели вот этот домик, недавно купили холодильник: ведь сюда лед не завозят. Разговорились о прошлом. Перебрали всех из нашей компании — кого уже нет, кто жив, кто чем занимается.

— А Лгунишка? — спросила она после минутного раздумья. — Я ничего не слышала о нем. Жив ли он?

Она рассмеялась и согнала муху с лица, состроив при этом премилую гримасу. Я проводил муху взглядом и тихо сказал:

— Большая была эта любовь. Тогда мы думали — до самой смерти.

— А-а! Все это глупости! До чего же наивен человек в детстве. Даже не верится, что Лгунишка жив. Наверняка погиб. Такие люди не приспособлены к жизни. Бедняга. Ох и фантазер же он был! — Она махнула рукой и угостила меня сигаретой из кожаного портсигарчика.

Закурили.

К нам подбежал малыш, поднял свой розовый пальчик, грозя колючкам, которые поцарапали его. Карапуз горько расплакался на коленях у матери, которая успокаивала сына, прижимая к себе и осыпая поцелуями его круглую головку.

— Расскажи мне что-нибудь! — всхлипывал ребенок. — Расскажи мне интересное, чтобы прошло!

И мать, нежно качая мальчика, тихо начала:

— Давным-давно в одну из темных ночей с неба упала голубая проказница-звездочка. Долго летела она с высоты, оставляя за собой яркую полоску на черном небе, чтобы найти дорогу назад…

Перевод В. Гусева.