Я убиваю убийц

Глава первая

— Я здесь — пришло сообщение от Тима.

Яркий свет телефона осветил стакан воды рядом. Было 17:36. Тим опоздал на тридцать шесть минут. Такие мужчины, как он, всегда опаздывали.

Я сидела в дешёвом китайском ресторанчике, прислушиваясь к звону вилок о тарелки, редкому смеху и шипению жира на сковородах где-то в глубине кухни.

Я взяла телефон.

— Наконец-то Жду внутри. Блондинка с короткими волосами и красной розой.

Три прыгающие точки — Тим набирал ответ.

— Я опоздал, а ты мне принесла розу? Это же моя работа. Хочешь, схожу за одной прямо сейчас? Чувствую себя мудаком. LOL

Я отпила ледяной воды.

— Шучу. Розы нет. Зато я в красном платье. Тащи сюда свою сексуальную задницу.

Я глубоко выдохнула — скорее от раздражения, чем чего-то ещё, — и повернулась к окну с видом на парковку. Небо было, как полотно, на котором угасали оранжевые и фиолетовые оттенки, уступая место надвигающейся серости ночи. Несколько фонарей освещали редкие машины на тусклой стоянке у маленького торгового центра с типичными офисами девять-пять — вроде устаревшего спортзала и облезлого тату-салона.

Я осматривала машины, а телефон молчал. Прошло две минуты.

Он колебался.

Многие в такие моменты борются с собой, решая — сделать это ещё раз или нет, у каждого своя причина, свои весы.

Я взглянула на экран. Снова появились три точки.

— Чёрт, — написал Тим. — Прости, меня вызвали на работу.

— Вот как… — ответила я, надеясь, что смогу его переубедить. Если он откажется сейчас, всё сильно усложнится. Впереди у меня были концерты — один за другим.

— Так поздно? — спросила я.

— Начальник сказал, у какой-то старушки течёт потолок, а наш дежурный не берёт трубку. Мне очень жаль. Правда.

— Обидно. Но не переживай. Работа — это важно. Я понимаю. Здорово, что помогаешь пожилой женщине. Ты прямо золото.

Повисла тишина. Разочарованная, я продолжила смотреть в окно. Нужно было срочно что-то придумать, иначе он соскочит.

Что-то, что ударит по самому уязвимому — по животному началу.

Собственничество. Ревность.

— Друг Майк неподалёку пьёт пиво, — написала я. — Уговаривал встретиться сегодня. Загляну к нему. Не беда.

Вдруг на краю парковки вспыхнули фары.

Бинго.

Он всё это время наблюдал. Я знала.

Новое сообщение:

— Эй, это, может, покажется странным… но хочешь поехать со мной?

Я сузила глаза, глядя на фары.

Молодец.

— Я просто действительно хочу тебя узнать, — продолжил он. — Представь, какая история будет для нашей свадьбы. LOL

Свадьба? Слишком уж напористо. Он пытался сыграть на одиночестве женщины, в которую я притворялась — доброй, милой, жаждущей любви и стабильности, как цветок жаждет солнца.

— А тебе не влетит? — спросила я. — За то, что приведёшь меня на работу?

— Неа. Я быстро починю. Возьмём кофе и пончики, поболтаем в машине. Или поужинаем потом. Я знаю одно шикарное место, могу забронировать на 21:30.

Я помахала молодой азиатке-официантке и залезла в сумочку за двадцатью долларами. Она тут же подбежала.

— Вы готовы сделать заказ?

— Простите, но мне нужно идти. — Я положила двадцатку на стол. Мягкая ткань моего алого платья до колен скользнула по бёдрам, когда я поднялась. На мне были подходящие по цвету балетки.

— Спасибо, — сказала официантка, перебирая купюру пальцами.

Колокольчик на двери звякнул, когда я вышла на парковку и вдохнула прохладный осенний воздух. В нём смешивались запах китайской еды и сладковатый аромат дешёвого стирального порошка с ближайшей прачечной. Я подождала немного и написала:

— Я снаружи. Только пообещай, что ты не серийный убийца. LOL

Снова появились прыгающие точки.

— Обещаю.

Машина с яркими фарами в дальнем углу парковки тронулась с места и медленно поехала в мою сторону. Под тусклым уличным фонарём стало видно: это был серый фургон с надписью на борту East Coast Plumbing. We Do It Right! — Сантехника Восточного Побережья. Мы делаем всё как надо!

Фургон остановился передо мной. Я стояла и ждала, что Тим выйдет, но он не вышел. Тогда я обошла машину и подошла к пассажирской двери. Она слегка заела, когда я потянула на себя.

Стоило подойти ближе, и различие между его фото в приложении и реальностью стало вопиющим. Снимки, разумеется, были фальшивыми. Те красивые скулы, что украшали лицо на фото, теперь скрывались под солидным слоем жира. Яркие голубые глаза, способные пробудить самые дикие женские фантазии, потускнели и выглядели усталыми. Чисто выбритый, с неприлично широким носом — только каштановые волосы и высокий рост соответствовали картинке. На нём был белый защитный комбинезон. Новый. Промышленный. Одноразовый.

На двоечку из десяти, — подумала я и забралась в салон.

— Вау, — сказал Тим, когда я закрыла дверь и пристегнулась. Ремень плотно лег мне на грудь, очерчивая небольшой силуэт. Тим уставился на него. Без стыда.

— Ты выглядишь даже красивее, чем на фото, — сказал он.

Я изобразила игривый смешок:

— Прекрати.

— Нет, правда, — сказал Тим, усмехнувшись и переключив передачу. — Мне повезло.

Он не сводил с меня глаз.

— Не думаю, что когда-либо был с женщиной, такой красивой, как ты. — Его взгляд скользнул по моим ногам, потом вернулся к груди. — Ты могла бы быть моделью.

Про собственную внешность — вернее, её несоответствие фото — он, разумеется, умолчал. Такие, как он, часто были именно такими: манипуляторы, лжецы, с манией величия и всегда наготове с оправданием для своих эгоистичных поступков.

Тим вырулил с парковки и влившись в поток машин, поехал по оживлённой улице.

— Дом этой женщины далеко? — спросила я, пока фургон без остановок петлял по южному пригороду Бостона — Дорчестеру. Я оглянулась назад: ржавые ящики с инструментами, куски белых ПВХ-труб, губки, вёдра… Мой взгляд задержался на знакомом пятилитровом бело-синем ведре с надписью Fixx — чистящее средство на основе кислорода, а не хлора. Новинка, стирающая все следы гемоглобина — белка крови, необходимого в судебно-медицинских экспертизах.

— Нет, совсем недалеко. Она живёт рядом с заповедником Блю-Хиллс, — ответил Тим, глядя на дорогу.

Лес.

Я промолчала. Он рассмеялся.

— Не переживай. Я же пообещал — не серийный убийца, помнишь?

Я поправила платье и выдавила хихиканье:

— Помню…

Дома становились всё реже, пока вдали не выросли тёмные силуэты деревьев — въезд в государственный парк. Я поёрзала в кресле. Он посмотрел на меня краем глаза, но ничего не сказал.

Фары фургона вгрызались в темноту, когда он свернул с основной трассы на узкую дорогу, ведущую вглубь парка. Обочины исчезли, асфальт сменился гравием.

— Тут у неё, конечно, глухомань, — заметила я, глядя в окно на бесконечные чёрные стволы, обступившие нас со всех сторон. Я чувствовала, что Тим улыбается, но он молчал, продолжая везти нас всё дальше — в самую тьму. Дорога становилась неровной, фургон трясло всё сильнее.

Воздух в салоне сделался густым, спертым — невозможно было дышать. Сердце колотилось в груди, по венам разливался холодный адреналин. Это было то самое ощущение, ради которого я жила. Я не понимала — почему именно сейчас, до того как начнётся буря? Почему не позже, когда его вспотевшее тело будет наваливаться на меня с яростью?

Я вынырнула из мыслей — нужно было говорить, иначе он что-то заподозрит.

— Я… Я думаю, что хочу вернуться, — прошептала я дрожащим голосом, теребя ремешок сумочки.

Тим молчал. Его тёмный профиль резко вырисовывался на фоне окна.

— Мы почти приехали? Мне лучше домой. Уже поздно…

Никакого ответа — только эта дурацкая ухмылка.

Фургон продолжал скакать по гравию, унося нас всё глубже в лес. Сегодня сюда никто не приедет. Никто не спасёт меня.

— Я… я должна домой. Пожалуйста, давай вернёмся? — голос у меня стал отчаянным, почти истеричным.

Он всё ещё улыбался, не говоря ни слова.

Вдруг Тим резко затормозил на повороте. Конец пути. Фары осветили стену кустов и деревьев. Слева от фургона я заметила узкую, заросшую тропу — ветки, листья, камни.

Тим уставился в окно. Вдруг он резко поднял руку и провёл пальцами по волосам, снова и снова, бормоча что-то себе под нос. Похоже, он повторял: «Вы все одинаковые».

— Тим? — выдохнула я, еле слышно.

— Молчи.

В горле запершило, оно стало сухим и жгло. Я потёрла его рукой.

В этом не было ничего нормального — и он знал это. Более того, ему это нравилось. Он жил ради таких моментов. Страх — его наркотик.

— Пожалуйста… — прошептала я, голос дрожал. — Я хочу…

— Я сказал — заткнись! — рявкнул он.

Его глаза встретились с моими — и в их зрачках я увидела нечто. Ненависть. Ярость. Похоть к боли.

Ах, этот грубый дикарь. Среди бесчисленных убийц я больше всего ненавидел его породу, с их дикой свирепостью и отсутствием изящества.

Беспомощные всхлипы вырвались из моих губ.

— Прекрати это, — потребовал Тим, сжимая кулак.

Я прикусила нижнюю губу и прикрыла рот рукой. Первая слеза скатилась по моей щеке, мокро упав на платье. Всхлипы снова вырвались наружу.

— Я сказал, заткнись! — заорал он, ударив кулаком по рулю.

Громкий гудок эхом разнёсся по тихой ночи, заставив меня вздрогнуть на сиденье.

— Пожалуйста, — взмолилась я. — Я никому не скажу.

— Что никому не скажешь?! — орал Тим, снова и снова стуча кулаком по гудку. — Что, что, что никому не скажешь, сука!

Я потянулась к дверной ручке, но как только мои пальцы обхватили металл, Тим схватил меня за руку и дёрнул к себе.

— Нет! — закричала я. — Помогите! Помогите!

Через считанные секунды Тим оказался на мне, его тяжёлое тело, словно валун, давило меня в мягкое сиденье. Мой желудок скрутило от его застарелого запаха тела и лукового дыхания.

— Нет! — снова закричала я, когда его большая рука нашла моё горло и обхватила его. Свободной рукой он поднял моё платье и разорвал трусики. Ткань врезалась в кожу, пока, наконец, не порвалась.

Царапаясь, кусаясь, пинаясь, я боролась каждую секунду, но это было бесполезно.

— Пожалуйста, — взмолилась я, мои глаза начали слезиться. — Пожалуйста!

Но рука на моём горле сжалась, перекрыв весь воздух. Казалось, глаза вот-вот вылезут из черепа.

— Ты, распущенная шлюха, — выдохнул он надо мной. — Хочешь бросить меня, чтобы трахнуть этого Майка, да? — Его тёмные глаза встретились с моими, и я увидела в них злобное мерцание монстра.

Дрожа от возбуждения, он раздвинул мои ноги коленом и расположил свои бёдра между ними.

— Сука есть сука, — бормотал он снова и снова, словно призывая демона.

Я подумала о том, чтобы снова закричать. О помощи, чтобы он остановился, но я знала, что это бесполезно. Поэтому я не кричала. И он не остановился.

Я затаилась, выжидая, пока он не начал возиться с молнией на комбинезоне у себя на груди, и тогда резко обмякла, оброняя руки, как у куклы, у которой вдруг оборвали нити.

И вот тогда я начала смеяться.

Сначала это был слабый смешок, неуверенный, почти застенчивый. Но как только его пальцы ослабили хватку на моём горле, хихиканье стало громче, превращаясь в неудержимый, надсадный, полный смех.

Тим нахмурился, отдёрнул руку от моего горла и, приподнявшись, сел. На лице — полнейшее недоумение, как будто мозг отказывался понимать, что сейчас происходит.

— Чего ты… чего ты смеёшься?

Я продолжала смеяться, ловя воздух ртом, тяжело дыша.

— ЧТО смешного?! — заорал он. Злость вернулась, но это уже была не ярость безумца — это было раздражение обиженного мужчины.

Я уверенно нащупала в кармане платья шприц, вытащила его и одной рукой сорвала колпачок с иглы, чуть не уколов себя.

— Хочешь знать… — сказала я, выровняв голос, — что здесь смешного?

Фургон застыл. Воздух стал плотным, время остановилось. Наши влажные от пота тела не двигались ни на миллиметр.

Я сузила глаза. Ни эмоций. Только холод.

— Забавно, как вы все одинаковы. Ни один из вас не продолжает, когда я начинаю смеяться. Вам нужен крик. Без него вы ничтожны, да? Но на самом деле… в тебе нет никакой силы.

Я вонзила иглу в его шею и вдавила поршень. Тим дёрнулся, как будто его прострелили. Потом схватил меня за руку, вырвал шприц и уставился на него.

Я быстро рванула за ручку двери из-под него и пнула её ногой, распахивая наружу. Прежде чем он успел сообразить, что происходит, я выставила ноги и изо всей силы ударила его, вышвыривая из фургона, чтобы он не рухнул на меня сверху.

С глухим звуком он повалился на землю, хрустнув веткой под тяжёлым телом.

Я подвинулась к краю сиденья и аккуратно разгладила ладонями складки на платье.

— Пропофол действует быстро, — сказала я. — Ещё поговорим, когда проснёшься.

Я вышла из фургона и встала прямо на грудь Тима. Он закашлялся под моим весом.

— А потом ты расскажешь мне, где тела Кимберли Хорн и Джанет Поттс.

Он с трудом вдохнул и попытался перевернуться на бок, но замер, больше не шевелясь. Его взгляд уставился в пустоту, рот был широко раскрыт, будто он так и остался навечно в крике.

Я достала из сумочки перчатки и неторопливо натянула их на руки. Наклонившись, сняла с Тима кожаные ботинки и надела их. Великоваты. Я пошатывалась немного, но дойти до задней двери фургона смогла без проблем.

— Посмотрим, с чем мы тут работаем, — пробормотала я, поправляя короткий светлый парик, который в суматохе немного съехал вбок.

Такие парики — мой первый выбор для охоты. Они полностью закрывают длинные волосы — одну из самых заметных моих черт. Полиция редко принимает в расчёт качественные парики при поиске подозреваемых.

— Ты ещё с нами, Тим? — спросила я, открывая задние двери фургона и забираясь внутрь.

Ответа не последовало.

— Прекрасно.

Фары фургона ярко освещали Тима, чья голова и торс были надёжно примотаны скотчем к толстому дереву. Он застонал и медленно открыл глаза — по подбородку текла слюна, скапливаясь на груди. Сначала зрачки ушли вверх, оставив только белки. Но потом сознание вернулось рывком — глаза широко раскрылись.

— Сука! — захрипел он, давясь собственными выделениями. Плечи дёрнулись, тщетно пытаясь освободиться.

— Развяжи меня! — заорал он, выплёвывая слюну.

Я вышла из фургона, одетая в защитный комбинезон — заимствованный из его же коллекции — с беспроводной дрелью в руках. Рядом с фургоном уже стояло ведро Fixx.

— Глупенький, глупенький Тим, — сказала я, нажимая на кнопку дрели. Насадка для плитки завертелась. Я смотрела, как она вращается, пока не отпустила кнопку, и всё замерло. — Надел комбинезон на свидание, чтобы не оставить улик, а потом собирался изнасиловать меня и оставить ДНК? Кстати, это было совсем не мило. С такими дилетантскими приёмами ФБР нашло бы тебя раньше, чем я.

Тим заморгал быстро-быстро, будто только сейчас понял, насколько сильно облажался.

— Ладно. Хватит о прошлом. — Я наклонилась и открыла сумочку рядом с ведром на сырой земле, достала несколько шприцев. Один был полный, остальные почти пусты. С лицом, не выражающим ничего, будто я наблюдала за тем, как сохнет краска, я вновь залезла в сумку и вытащила два отрезанных пальца в зип-пакете. Кожа посинела, пахло протухшим мясом.

Один за другим я прикладывала отпечатки с кончиков пальцев к шприцам.

Тим следил за каждым моим движением. Потрясённый, он онемел — губы подрагивали, но слов так и не последовало.

— Героин, — произнесла я. — В полном шприце — смертельная доза. А эти пальцы оставят отпечатки умершего преступника.

— Ч-что?..

Я подошла ближе и опустилась на колени рядом с его вытянутыми, обездвиженными ногами. Спокойно выбрала один из шприцев — тот, где оставалось лишь немного героина.

— Что, блядь, ты делаешь?

— Мне нужно собрать твою ДНК, чтобы шприцы связали с тобой. Я раскидаю их по фургону, будто ты был героиновым наркоманом. Это почти половина всей работы по сокрытию. Печально, конечно, но как только появляются наркотики, правоохранительные органы начинают считать жертву менее значимой и теряют рвение в поиске справедливости.

— Что? Убери от меня эту дрянь!

Тим дёрнулся, зашевелился, пытаясь освободиться, но даже не сдвинулся с места. С липкой лентой я работать умела.

Я устало вздохнула и кивнула на его ноги:

— Если ты боишься укола, не волнуйся. Ты ничего не почувствуешь.

Тим посмотрел на свои ноги. Брови взметнулись так высоко, что почти упёрлись в край ленты на лбу. Затем он начал судорожно хватать воздух ртом, как будто тонул.

— Ноги… Я не чувствую ног!

Вены на шее вздулись, как гнездо змей, пока он пытался дёрнуть головой.

— Что ты сделала?! Ты, чёртова сука, что ты сделала с моими ногами?!

Я поджала губы.

— У тебя было мало скотча. Пришлось разрезать в поясничной области между позвонками. Ты парализован ниже пояса.

— Что?! — его ярость сменилась всхлипывающей, чистой паникой.

— Понимаю, ты расстроен. Но если подумать, тебе ещё повезло. Боль ты больше не почувствуешь. Это больше, чем ты дал Саманте Хейден. В её отчёте написано: перелом бедра в двух местах. Ты представляешь, с какой силой нужно было бить, чтобы сделать это?

— Я не знаю, о чём ты говоришь! Ты сумасшедшая! — забормотал он, как и все они. Предсказуемые. Я слышала это слишком часто, чтобы удивляться.

С ровной рукой я ввела первый шприц в его верхнее бедро, держа его под углом девяносто градусов.

— Что ты делаешь?! Прекрати!

— Её кость сломалась где-то здесь, — сказала я, вводя второй шприц чуть ниже первого. — И вот тут.

Моя рука зависла над шприцем с летальной дозой.

— Я знаю, что такое смерть, — тихо произнесла я. — Это мёртвая тишина, наступающая в ту секунду, когда из глаз уходит последний свет. Она прекрасна и пугает одновременно.

Я взяла дрель.

— Череп Саманты был раздроблен так сильно, что судмедэкспертам пришлось заморозить его прямо на месте преступления, чтобы перевезти, не развалив по кускам.

Я нажала на спусковой крючок — пронзительный визг дрели разнёсся по ночи. Тим уставился на вращающуюся насадку, осатанев от ужаса.

— Интересно, почувствует ли семья хоть крошечную радость, если нечто подобное случится с тем, кто убил их маленькую девочку?

Он стиснул зубы до хруста, дёсны побелели от напряжения. Рвался изо всех сил, лицо налилось тёмной кровью… но в итоге он бессильно осел назад, сдавленный стон вырвался из него.

— Помогите! — закричал он. — Помооогите!

Я медленно поднялась, возвышаясь над жалким остатком чудовища, которое отняло жизни у стольких девушек — жестоко, бесповоротно, навсегда.

— Помощи? — спокойно спросил я. — Это то, что кричали Кимберли Хорн и Джанет Поттс, когда ты жестоко убивал их?

— Я… я не знаю, о чём вы говорите. — Тим шмыгнул носом, как ребёнок. — Пожалуйста, не причиняйте мне боль. — Слёзы потекли по его лицу. Но это были не слёзы сожаления. Нет, он плакал по себе.

— А… вот они. — Я резко кивнул в сторону его лица. — Люди думают, что психопаты, подобные тебе, не могут чувствовать эмоции, но я знаю, что твои слёзы искренни. Скоро ты будешь рыдать и умолять, как тот трус, которым ты являешься на самом деле. — Я не могла сдержать саркастического фырканья, которое вырвалось у меня. — Иронично, но каким-то извращённым образом ты можешь чувствовать больше, чем я. — Именно сочувствия к людям, а иногда и к животным, не хватало таким асоциальным личностям, как он. Я могла чувствовать его в достатке к обычным людям и животным. Но когда дело доходило до сильных эмоций, я была совершенно неспособна.

— Пожалуйста, отпустите меня. У меня дети, — рыдал Тим.

— Прекрасно. — Намек на волнение сменил моё апатичное выражение лица. — Им будет гораздо лучше без тебя. Особенно когда мир узнает, какой ты на самом деле монстр.

— Я не тот парень, за кого вы меня принимаете. Я не причинял вреда этим женщинам. Я никого из них не знаю! Вы должны мне поверить!

— Не волнуйся. Ты вспомнишь достаточно скоро. Такие мужчины, как ты, всегда вспоминают, как только дело доходит до малейшей боли. Довольно иронично. Для того, кто любит насилие, поразительно видеть, как плохо ты справляешься с ним, когда всё переворачивается.

Я нажала на курок дрели и поднесла её к зубам Тима. Звук её жужжания и пронзительный визг эхом разнеслись по лесу.

— Не-е-е-ет! — взвизгнул Тим и крепко зажмурился, когда я приблизилась. Внезапным движением он крепко сжал рот. Это не остановило меня или дрель. С ровной силой я просверлила мягкую плоть его губ и без усилий достигла его зубов. Послышался скрежещущий звук металла по эмали, когда кусочки окровавленной плоти и белые зубные крошки полетели влево и вправо. Рот Тима рефлекторно распахнулся, издавая долгий, пронзительный визг.

Я остановилась и уставилась на его изуродованные передние зубы, которые были просверлены наполовину неровными сколами. Кровь, смешанная со слюной, стекала по его подбородку, капая на грудь.

— Стой! — закричал Тим. Его рот был широко открыт, когда он говорил, пытаясь избежать прикосновения к открытым нервным окончаниям сломанных зубов. — Пожалуйста, стой! Пожалуйста! Это так больно. Пожалуйста.

— Я знаю, — сказала я. — Продолжим?

— Нет. — Он плакал, его тело бесконтрольно дрожало. — Пожалуйста… нет!

Я нахмурила брови, снова наводя дрель. — Скажи мне, где те пропавшие тела, и тогда я остановлюсь.

Тим моргнул. — Я не знаю, о чём вы говорите…

Я толкнула дрель в его верхний ряд зубов, на этот раз более яростно. Я провела дрелью по всему набору верхних и нижних передних зубов. Кровь, плоть и крупные осколки зубов разлетались во все стороны, некоторые попадали мне в лицо. Крики Тима заглушали визг дрели.

Я остановилась ещё раз, заметив, что на этот раз его нижние дёсны были неузнаваемой массой. Тим продолжал кричать, его голос становился всё слабее и слабее, пока не превратился просто в хриплый всхлип.

— Обычно я начинаю с малого, а затем перехожу к большому, — сказала я, как будто вела обычную беседу. — Как крещендо красочной сонаты. Но у меня сегодня мало времени. — Я позволила проявиться лёгкой нотке раздражения в своём тоне. — Ты опоздал. Теперь позволь спросить ещё раз: где тела?

Когда Тим не ответил, я направила дрель на один из его глаз.

— Подой! — закричал он, не в силах выговорить слово, сплюнув кровь. — Подой, подой, пожалуйса подой… пожалуйса…

— Наконец-то ты понял ситуацию, — сказала я, кивнув ему.

— Они… — Он всхлипнул. — Они зарыты на кладбище в Ньюйорте.

Я подняла бровь. — Кладбище в Ньюпорте? — уточнила я.

Тим продолжал рыдать, но я восприняла это как да.

— Новые могилы без надгробий были бы очевидны и вызвали бы подозрения, — вслух размышляла я, затем сделала паузу. — Если только ты не поместил тела в могилы недавно умерших людей. Сразу после похорон, прежде чем трава или цветы успели прорасти над ними. — Я склонила голову. — Тимми-бой… должна признаться, это довольно умно. Полагаю, ты не помнишь, какие могилы ты использовал?

Тим просто продолжал рыдать. Если бы я не видела его работы в файлах ФБР, я бы почувствовала к нему жалость. Но такое чудовище не заслуживало сочувствия.

Полная решимости, я схватила шприц со смертельной дозой героина.

— Ч-что… ч-что вы д-делаете! — Его расширенные глаза показали кольцо белого вокруг зрачков. — Я… я с-сказал вам, г-где они! Вы с-сказали, что о-остановитесь, ес-сли я с-скажу, г-где они!

— Так и есть. И я остановлюсь с дрелью. — Я вонзила шприц ему в ногу и опустошила его. — Как я уже сказала, у меня мало времени, и мне ещё нужно разворотить тебе лицо. Так будет быстрее, без твоих всхлипываний и обмочивания, и, честно говоря, в отличие от тебя, я не получаю от этого удовольствия.

Мягкая улыбка пробежала по изуродованному лицу Тима в тот момент, когда тёплый, золотистый прилив героина охватил его. На каком-то более глубоком уровне меня беспокоило, что он будет избавлен от страданий, которые пережили его жертвы. Но у меня был концерт менее чем через два часа, и его нытьё раздражало меня.

Вздохи Тима становились всё более затруднёнными, его глаза закатились. Скоро его кожа посинеет, а дыхание замедлится. Пока не остановится совсем.

Я уже почистила переднюю часть фургона Fixx раньше, но мне всё ещё нужно было сделать ещё кое-что по уборке и инсценировке, прежде чем отправиться обратно в Бостон. Звук тикающих часов отдавался в моей голове, призывая меня двигаться быстрее.

Я снова взяла дрель и была на грани завершения своей работы с Тимом, когда поняла, что совершила ошибку. Я ненавидела ошибки. Они означали бессонные ночи, ворочания с боку на бок, прокручивание ошибки в голове снова, и снова, и снова.

Глядя на Тима, я разочарованно покачала головой. После многих лет практики базовых человеческих эмоций я совершила очевидную ошибку!

— Радость — это не та эмоция, — пробормотала я про себя. Ранее я сказала Тиму, что семьи его жертв испытают радость от его жалкой кончины. Но, подумав об этом теперь, когда его рот был превращён в неузнаваемый мусс, я поняла, что радость — это вовсе не та эмоция.

Радость. Я покачала головой. Почему всё это должно приносить кому-то радость? Радость — это семейные дни рождения, держать щенка или целовать любимого человека… но не это!

В свою защиту скажу, что моё расстройство аутистического спектра с тяжёлой алекситимией крайне затрудняло порой распознавание соответствующих эмоций. Несмотря на то, что я посвятила всю свою жизнь пониманию чувств, это всё ещё была постоянная борьба. Когда улыбаться, когда смеяться, когда выглядеть расстроенной или кричать от гнева.

Глубоко вздохнув, я посмотрела на изуродованное лицо Тима.

Конечно, это не принесёт им радости.

Я снова включила электродрель и нацелила её на левый глаз Тима.

Но это может дать им завершение.

Приглушённый звук людей, спешащих мимо моей комнаты, обменивающихся срочными шёпотами, говорил мне, что я опаздываю. Пятьдесят семь неуважительных минут опоздания. Я ненавидела, когда опаздывали другие. Ещё больше я ненавидела, когда опаздывала сама.

Поспешно я положила пластиковый пакет с красным платьем и светлым париком под свой позолоченный туалетный столик. Туфли для балерины тоже спрятала. Я выброшу их после концерта.

В мою дверь постучали. Я быстро собрала свои длинные каштановые волосы в пучок и вытерла лицо смываемыми влажными салфетками, чтобы удалить остатки крови. Комбинезон, который я носила, защитил меня от большей части беспорядка, устроенного Тимом, но моё лицо и шея всё ещё нуждались в ещё нескольких протираниях.

— Лия? — раздался голос Эрика Хибера из-за закрытой двери. Как всегда, персонал позвал генерального директора, чтобы уладить ситуацию. Я проигнорировала его и вскользнула в свои чёрные туфли на каблуках, натянув длинное атласное вечернее платье через голову. Его прохладная, шелковистая ткань скользила по моей коже, спускаясь по моим обнажённым грудям до щиколоток.

— Лия, всё в порядке? — спросил Эрик.

Я в последний раз взглянула на себя в зеркало в ванной. Моя тушь пережила событие в приличном состоянии, и после нескольких быстрых прикосновений консилера, растушёванного по лбу и щекам, я выглядела достаточно презентабельно.

— Мы можем отменить концерт, если вы плохо себя чувствуете, Лия. Просто скажите слово, и я…

Я распахнула дверь и уверенно прошла мимо высокого седовласого мужчины, который излучал высокомерие и авторитет с каждым своим шагом. Невозмутимая, я продолжила идти по коридору к сцене. Облегчённые лица встречали меня на каждом шагу, от рабочих сцены до Кристал, рыжеволосой управляющей операциями. Эрик суетливо бежал за мной, едва поспевая.

Мы достигли задней части сцены, где лестница вела меня перед тысячами людей, которые приехали со всего мира на сегодняшний концерт.

— Ну что ж, просто дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится. Ваше желание — моя команда, — сказал Эрик, фальшивая улыбка играла на его губах. Фирменный красный атласный шарф элегантно драпировался на его плечах, жутковато отражая багровый оттенок очков и волос Кристал.

— Спасибо. Я сообщу. — Я кивнула ему и поднялась по лестнице в яркий, тёплый свет сцены. В тот момент, когда я вышла перед толпой, раздались громовые овации. Люди встали, приветствуя и скандируя моё имя.

Я подошла к своему кленового цвета роялю Bösendorfer, единственному пианино, на котором я играла, и наконец повернулась к толпе. Было трудно различить лица на фоне ослепляющих прожекторов, но нельзя было ошибиться, узнав элегантного мужчину, который аплодировал с частного балкона на первом этаже. Лука Домицио. Один из моих самых больших поклонников. Одетый в сшитый вручную смокинг, он был одним из тех мужчин, которые очень хорошо стареют, излучая ауру авторитета, которая предупреждала других не связываться с ним. Его чёрные волосы с серебряными прядями были зачёсаны назад. Он выглядел утончённо, как всегда. Он держал в руке красную розу, чтобы бросить её на сцену после концерта, как он всегда и делал. Я взглянула на него в ответ на его кивок, поклонилась толпе, затем села на фортепианную скамью.

Толпа быстро и полностью затихла. Не слышно было ни единого кашля, чихания или шороха.

Глубоко вздохнув, я изучила чёрно-белые клавиши пианино передо мной. Я широко расставила пальцы и ударила по клавишам, начав тяжёлые, медленные аккорды Прелюдии Рахманинова соч. 3, № 2 до-диез минор. Каждая нота, казалось, завораживала толпу, их коллективное сосредоточение создавало напряжённое волнение в зале. Публика была под моим заклятием, полностью погружённая в колдовство моей музыки. Многие из присутствующих прилетели со всего мира, чтобы услышать мою игру. Я играла в Бостоне — нигде больше — и билеты на мои концерты были распроданы на два года вперёд.

Меня провозгласили величайшей пианисткой века.

Сама земля, по которой я ступала, ценилась.

Меня называли реинкарнацией самого Баха и Бетховена.

Я могла за секунды довести свою аудиторию от слёз до смеха.

И всё же… я была мошенницей.

Обманщицей.

Аферисткой.

Я абсолютно ничего не чувствовала, когда играла.

Ни малейшей радости или муки. Ничего. Ноль. Пустота. Ничто. Если бы я была цветом, я не была бы жёлтой, зелёной, синей или даже чёрной или белой. Я была бы серой.

Игра на пианино вызывала во мне лишь бесконечное море серости. Я могла бы провести час на беговой дорожке и почувствовать то же самое: в конце вспотевшей и уставшей, с несколькими сожжёнными калориями.

Однако игра на пианино спасла меня. Я узнала больше об эмоциях через музыку, чем когда-либо, взаимодействуя с людьми или в течение бесчисленных, скучных лет, проведённых на терапии. Каждому набору тонов соответствовала эмоция, которую чувствовали люди. Минорные ноты ассоциировались с грустью, в то время как мажорные тона были связаны с живыми и красочными настроениями. Это были эмоции, которые я должна была чувствовать, но не могла, но по крайней мере теперь у них был звук.

Я была как хакер, расшифровывающий код.

Я обязана этой форме искусства своей жизнью. Своим существованием. Она освободила меня от психиатрических лечебниц и бесконечных сеансов терапии. И каждый раз, когда я касалась этих клавиш пианино, даже если моей единственной эмоцией была благодарность, я клялась никогда не забывать.